Читаем Сестры Шанель полностью

До одного февральского утра, когда я проснулась в панике, не понимая, где нахожусь: звуки и запахи Буэнос-Айреса все еще оставались для меня чужими. Потом увидела Лучо, спящего на кровати рядом, и почувствовала умиротворение. Я не могла отвести от него глаз, изучая каждую черточку, каждую частичку, словно хотела убедиться, что это он: густые черные волосы, широкие плечи, спортивное телосложение.

Теперь я знала, что написать.

«Дорогая Габриэль, – начала я, вспоминая тот день в ее квартире с видом на Сену и Трокадеро, сразу после женитьбы Боя. – Спасибо. Меня бы здесь никогда не было и ничего этого не случилось бы, если бы не ты».

Прежде чем запечатать конверт, я сняла с пальца цыганское кольцо – его камень приносил тепло и свет в самые темные закоулки – и положила его внутрь. Я хотела, чтобы оно было у Габриэль. Я больше не нуждалась в нем, в отличие от нее.

Через несколько недель пришло письмо от Эдриенн. Приехав в Аргентину, я сразу написала ей в Парк Монсо, сообщив, что я в Буэнос-Айресе и в безопасности. Я слышала ее довольный, счастливый голос прямо со страниц и едва не плакала от радости за нее и от тоски по ней. Когда Эдриенн переехала к Морису, я решила, что она сделала неправильный выбор. Но она оказалась права с самого начала. Она знала, что любовь – самое главное.

Дорогая Нинетт,

прошло чуть больше года с тех пор, как Бой покинул нас. Габриэль больше не плачет. Она уехала с этой гнусной Мисей Серт в Италию, в Венецию, и вернулась совсем другой. У нее новый любовник, Нинетт, – русский, великий князь! Изгнанный, конечно. Красивый. Блондин. Очень ухоженный. Я думаю, Габриэль надеется, что он сформирует армию и вернется в Россию. Тогда она сможет стать императрицей!

Наш дорогой Андрэ вырос. Теперь он молодой джентльмен. Увлекается регби, храбр, добр и оптимистичен.

Ах, Нинетт, чуть не забыла! Габриэль создает духи! Ты же знаешь, как она чувствительна к запахам. Она собирается на юг Франции со своим русским. Он знает одного ученого, который умеет сочетать запахи. Она и сама пробует разные вариации, но говорит, пока все не то. Она очень разборчива, ты же знаешь. Она снова погрузилась в работу, в свою следующую коллекцию.

Мы ужасно по тебе скучаем!

Целую,

Андрэ – храбрый, добрый и оптимистичный, совсем как Джулия-Берта. Письмо принесло облегчение. Чувство вины за то, что я не в Париже, исчезло. Все двигались вперед, мир продолжал жить.

СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТЬ

Ради нас с Лучо мне хотелось замедлить время.

– Антониета, – сказал он однажды апрельским утром. – Ты такая холодная.

Он обнял меня.

В висках стучало. Легкие горели. Горло саднило от кашля. Я положила голову ему на грудь и подумала, что, возможно, никогда больше не смогу ее поднять.

– Ты больна, – проговорил он, крепко прижимая меня к себе, чтобы унять дрожь.

Приближалась лихорадка, я чувствовала это по тому, как боль щипала меня; перед глазами мерцали крохотные искры.

Теперь Лучо присматривал за мной. Он позвонил в аптеку и помог мне принять лекарство от головной боли и веронал для сна. Он заказал еду в номер и попытался заставить меня поесть. Я видела на его лице беспокойство за меня и напряжение, когда он пытался отогнать собственную головную боль. Его красивые черты, которые я знала лучше, чем свои собственные, были искажены му́кой, и я одновременно сочувствовала ему и восхищалась его силой.

Через неделю я смогла сесть в постели.

Через две недели сказала, что мне лучше. Это был всего лишь затяжной кашель.

– Видишь, Лучо, – я повернулась к нему, – мне просто требовался отдых.

Но покой не приходил ни ко мне, ни к нему. В апреле приезжал Артуро, и в его голосе звучала интонация, которой я не понимала, пока не увидела Лучо глазами его брата. Ему не стало лучше. Ему становилось все хуже. К головным болям добавились головокружение, помутнение зрения. Лучо, который когда-то держал равновесие кентавра, ходил теперь шатаясь, держась рукой за стену, чтобы не упасть. Несмотря на протесты Лучо, Артуро настоял на том, чтобы послать за доктором. Потом, спрятавшись за дверью, я подслушала разговор.