Читаем Серый барин полностью

- Что ж,- покорно отвечает Петр Кирилыч,- я от начальства не прочь... потому без начальства нашему брату никак не годится... на то наш брат и родится!..

- Ну-ну... заговаривай зубы... лезь весь без остатку!.. чего тут о такую пору шаландаешь?..

- Да эх, барин, мало ли у нашего брата делов: знай собирай в сумку куски, а в спину пинки!..

- Складно это у тебя выходит... лезь, подкидная сума!.. не задерживай!..

Взобрался Петр Кирилыч на козлы, а Петр Еремеич хлестнул лошадей... барин откинулся взад, пистолет в кармашек сунул и на Петра Кирилыча смотрит и улыбается...

- Чтой-то вы, барин, про меня такое подумали? - начал Петр Кирилыч, полуобернувшись назад.

Но барин ему ничего не ответил, только Петр Еремеич сказал:

- Всякий бывает народ!..

- Что говорить: наш брат Исакий бывает всякий, иной человек божий, а за пазухой - ножик!..

- Ишь у тебя как язык-то звонко привешен! - говорит барин, щупая пистолет...

- У него и способия только! - засмеялся и Петр Еремеич...

- Эх, барин... у нас и богатства всего... да и на что оно нам, это богатство... только б стыдно не было видно да голод ворот у рубахи не рвал, а с богатством пропадешь, как с чесоткою вошь!..

Махал Махалыч смотрит на Петра Кирилыча хитрющим глазком, а в глазках у него, как у дикого лесного кота, прыгают огоньки... Заметил Петр Кирилыч эти огоньки и вспомнил лесную трущобу, Буркана и медведя на цепи у ворот, и при этом воспоминанье зазвенел у него в ушах последний предсмертный стон Рысачихиной дочки, и Петру Кирилычу кажется в темноте, что поблескивают это не бачуринские глазки, а Бурканов топор, в темноте занесенный на него со всего размаху... Но и на этот раз Петр Кирилыч не испугался...

- Во, барин,- сказал он после раздумья,- как на свете бывает: иной полезет в святцы, а попадает в острог; кого как полюбит бог!

- Лучше Петра Кирилыча никто заправить не может! - засмеялся Петр Еремеич...

- Поет хорошо, где-то сядет! - мрачно ответил барин и прожег Петра Кирилыча насквозь маленькими глазками, в глазках его раздувалось костровое пламя...

- ...где-то сядет!..

У Петра Кирилыча по-за спине бежит холодок под рубахой.

- А все отчего, милый барин, так с человеком все в жизни его случается: бог больно строг!.. В строготе божией человек обжаднел и вольный дух потерял!..

- Богохульствуешь, еретик!..

- Дак ты, барин, только подумай: на что бог человека сотворил?..

- А на што?.. Ну как, скажи: интересно!..

Петр Кирилыч обернулся совсем к барину и в затылке почесал...

- Видно: на то, неведомо на што... поглядишь на нашего брата, разве правильно ответишь?..

- Ответу нету!..

- Есть, барин: живи, неведомо зачем! Иди, неведомо куда!.. Когда придешь, тогда разберешься!..

- Э-э, Петр Кирилыч... тебе меня не заговорить... земскому-то я тебя все же представлю... понял?

- Как не понять,- ответил печально Петр Кирилыч и потом всю дорогу молчал, с ушами ушедши в дырявый зипун...

Молчал и Петр Еремеич, покачиваясь на облучке покатым плечом, а барин смотрел им в широкие спины и улыбался ехидно... Коренник, не чуя вожжей, держал уши высоко, осторожно ступал в колеи и весь был исполнен заботы, чтобы не кренило набок кибитку и седока в кузову не бросало...

По лесу бежал с ветки на ветку зеленый игольный шорох и лепет от опадающих листьев; каждый листочек, падая с ветки, шепчет Петру Кирилычу свое прощанье и навевает дрему на глаза - кругом тишина безголосая и затаенная - предвестие скорой зимы!..

Проехали так по опушке, дорога пошла пустошами, потом в стороне замелькали подглазые огоньки деревень, и мимо носа с гумен поплыл на ветру паленый дымок из подовинья, где теплились чуть камельки, просушивая разопрелые на жниве снопы... запахло мужицкой едой, щами и хлебом; коренник, заслышав этот дух, метнул головою, дуга брякнула большим колокольцем, и Петр Еремеич привычно, сквозь сон, раза два или три протянул лошадей сыромятным кнутом на большом кнутовище; пристяжки рванули, и осенняя ночь полетела за ямщиком, как большая черная птица...

Хорошо бывало катить на тройке Петра Еремеича!..

Только и оставалось - сидеть себе барином да на крутую дугу над коренным глаза свои повесить: на дуге два голубка друг с дружкой целуются и, в знак обручения в духе, в клювах дуговое кольчико держат, а в кольчике серебряным звоном заходится большой колоколец, в кольчико шелковый пояс продет, по поясу, как по сарафанной каемке, рассыпаны разных голосов бубенчики, на коренном и на пристяжках в лад им брякают ошейники,- сиди себе посиживай, слушай их в оба уха, да, на хорошей накатной дороге вздремнув, думай потом, глаза на ухабе раскрывши: чтой-то, де, седнишний день малые колокола на колокольне без умолку звонят, чтой-то стоит старый чертухинский поп возле церковной ограды, под ноги строго на землю глядит, словно считает следы пришедших молиться, думает свою невеселую поповскую думу и в церковь войти не спешит!..

...Замерло у Петра Кирилыча сердце от шибкой езды...

"Вот шут попугал", - думает он сам про себя...