После чаепития уехали губернатор и охранники на двух больших черных машинах. Пчеловод полученные доллары, погладив их подушечками пальцев и ощутив приятную и правильную их шершавость, в дом отнес, в укромное место серванта спрятал. А потом снова на лежанку из ульев забрался и заснул. И тот сон, во время которого наступил вечер, отличался от обычных. Потому что во сне он только звук услышал, а киносна ему не показали. Услышал он, как соседи за столом, поставленным во дворе, песни после ужина поют. А потом про войну спорят. Про старую войну. Про Гитлера. Спорят: убежал он в Аргентину или нет? Потому что в газете «Совершенно секретно» фотографии появились, на которых вроде бы очень постаревший Гитлер с молодой блондинкой на пляже в Аргентине лежит. А потом затих спор и только звяканье убираемой со стола посуды звучало. И вдруг удаленные разрывы послышались. А потом все ближе и ближе они звучали, все громче и громче становились, заставляя спящего на ульях Сергеича вздрагивать. И пчелы, тоже эти взрывы слыша, громче в ульях загудели, занервничали. Почувствовал Сергеич, как ульи нагреваются, как жар ему в спину бьет. На бок перевернулся, но не понравилось ему так спать и на живот он лег. Стал животом и грудью пчел слушать. А взрывы все громче и громче, все ближе и ближе. Уже вроде бы и не во сне они звучат, а над сном, над садом, над миром.

И тогда снова Сергеич на спину повернулся. И губу прикусил нижнюю, сожалея, что взрывы сон прогоняют. Пытался за сон уцепиться, удержать его, но куда там! Открыл глаза – и засверкало в небе над ним, заиграло северным сиянием, которого он никогда не видел, заискрилось всеми возможными цветами кроме черного и белого.

– Салют! – понял он изумленно.

И почувствовал рядом чье-то присутствие. Голову повернул и Пашку, врага-приятеля своего, заметил.

– Это чего? – спросил Пашку.

– Победа! – проговорил тот радостно. – Победа!

– А кто победил? – спросил Сергеич и замер испуганно, видя, как на него с неба очередной салют своими огнями падает. Вжался от страха спиной в лежанку.

Но потухли огни, так и не долетев до лежащего на ульях.

– Не знаю, – ответил Пашка, – да и не важно это! Главное, что победа! Что войне конец!

– Какой войне? – спросил Сергеич, вспомнив, как во сне споры соседей про Гитлера слышал.

– Будущей, – сказал Пашка.

– Будущей? – повторил озадаченно Сергеич и стал подниматься, уперся ладонями в лежанку, уселся медленно. Снова оглянулся на Пашку, а того уже и нет. Может, и не было вовсе!

И вокруг тишина. Салюты закончились. Только пчелы под Сергеичем жужжат негромко.

Открыл он глаза. Луна уже на другом конце неба.

Понял Сергеич, что на спине лежит. Значит, это во сне он на лежанке после разговора с Пашкой садился.

Левую руку поднять попробовал, и поднялась она.

Вздохнул Сергеич с облегчением. Оправдались его надежды. Вылечили его пчелки. Снова он двурукий, а не инвалид какой! Значит, жизнь продолжается. И победа, значит, приснилась ему. Нет никакой победы, значит.

66

Только окончательно проснувшись, ощутил Сергеич на щеках странное жжение. Ладонью провел. Понял, что побриться надо. И еще понял, что болят щеки от прикасания. Стало быть, на солнце они обгорели, когда он еще спал, убаюканный пчелиным жужжанием.

Холодная вода из источника охладила лицо, добавила бодрости. И снова радость посетила мысли Сергеича оттого, что обеими руками умывался он, оттого, что левая исправилась и старалась не хуже правой свои обязанности выполнять.

Скрутил Сергеич спальный мешок, затащил его в палатку. А в палатке так светло, будто он окна в ее брезентовых стенках вырезал.

Взгляд сам ушел на «молчащую» церковную свечку и на картонного Николая Чудотворца. Вспомнил Сергеич, что еще штук пять у него свечей осталось, да и жечь их теперь ему смысла нет. Оставшиеся до отъезда ночи проведет он под крымским небом на лежанке из ульев. Лишь бы дождя не было. Но если повезет и Господь поможет, то так и увезет он оставшиеся свечи обратно. И ту, что в банке стоит. Чего ее жечь, если теперь не палатка – его дом, а весь окружающий мир с его горами, деревьями, виноградниками, птицами, ежами и пчелами!

Присел в палатке на снова расстеленный спальный мешок. Опять до щек дотронулся. Усмехнулся. Это ж надо умудриться – так на солнце обжечься!

И тут хруст веток услышал. Вздрогнул. Вроде не ждет он никого. А если и ждет, то тех, кто на машине приехать должен, а не пешком прийти, тех, кто улей его забрал!

Выглянул Сергеич наружу и беспокойство его отпустило.

Айше, дочка Айсылу и Ахтема, перед ним стояла.

– Доброе утро! – сказала она. – Тут вам мама передала, – она протянула пчеловоду пластиковый пакет.

– Спасибо! Спасибо! – обрадовался Сергеич.

– А мама еще просила передать, чтобы вы сегодня на ужин пришли! Она мяса купила!

– Хорошо, – Сергеич кивнул. – А скажи, у меня щеки обгорели?

Айше уставилась на лицо пчеловода.

– Да, красные, даже багровые! На солнце заснули?

– На солнце проснулся, – признался Сергеич. – Болят, проклятые!