Комната Дестина была похожа на него самого. Безмолвная и холодная, от нее становилось не по себе, но при этом она внушала своего рода вынужденное уважение. Эту непомерную отстраненность она почерпнула в снах своего хозяина, сделавшего из нее место, в котором было мало человеческого, обреченное навечно стать непроницаемым для смеха, радости, счастливых вздохов. Сам ее порядок делал упор на мертвые сердца.

Держа в руке томик Паскаля, я подошел к окну: оттуда открывался прекрасный вид на Герланту, на маленький канал, на скамью, откуда смерть забрала Дестина, на домик, в котором жила Лизия Верарен.

Я как нельзя близко подобрался к тому, чем была жизнь Дестина. Я не говорю о его прокурорской жизни, но о внутренней, единственно подлинной жизни, той, что маскируют под румянами, учтивостью, работой и разговорами. Вся его вселенная сводилась к этой пустоте, холодным стенам да нескольким предметам обстановки. Передо мной предстала самая сокровенная часть этого человека. Я, можно сказать, оказался в его мозгу. Еще немного, и я бы не удивился, увидев, как он сам тут внезапно появляется и говорит мне, что ждет меня и что я весьма подзадержался. Эта комната была так далека от жизни, что, увидев тут вернувшегося мертвеца, я бы совсем не удивился. Но у мертвых – свои заботы, которые никогда не пересекаются с нашими.

В ящиках секретера были аккуратно разложены отрывные календари с вырванными листками, от которых остались только корешки с указанием года. Их были десятки, и все они своей тонкостью свидетельствовали о тысячах минувших дней, уничтоженных, выброшенных в мусорную корзину, как олицетворявшая их легкая бумага. Дестина их хранил. У каждого – свои четки.

Самый большой из ящиков был заперт на ключ. И я знал, что незачем искать этот маленький ключик, наверняка черный, любопытной формы, поскольку я опасался, что он лежит в могиле, прицеплен к золотой цепочке вместе с часами, в часовом кармашке жилета, от которого, быть может, уже остались только лоскуты.

Я взломал ящик своим ножом. Дерево уступило, выбросив фонтанчик мелких щепок.

Внутри оказался один-единственный предмет, и я его сразу же узнал. Мое дыхание остановилось. Все стало нереальным. Это был изящный прямоугольный блокнотик в красном сафьяновом переплете. Последний раз я видел его в руках Лизии Верарен. Это было много лет назад. В тот день, когда я поднялся на гребень холма и застал ее за созерцанием великого поля смерти. Мне вдруг показалось, что она со смехом вошла в комнату и остановилась, удивленная моим присутствием.

Я торопливо схватил блокнот, опасаясь, что он меня обожжет, и убежал, словно вор.

Я не очень-то знаю, что подумала бы обо всем этом Клеманс, сочла бы это хорошим или плохим. Мне было стыдно. Блокнот изрядно оттягивал карман своим весом.

Я бежал, бежал, потом заперся в своем доме. Мне пришлось выдуть одним духом полбутылки водки, чтобы отдышаться и немного успокоиться.

И я стал дожидаться вечера, сидя с маленьким блокнотом на коленях, не осмеливаясь его раскрыть, глядя на него часами, как на что-то живое, таинственное и живое. С наступлением вечера у меня горела голова. Я уже не чувствовал ног, поскольку долго оставался в неподвижности, сжимая их. Ощущал только блокнот, который наводил меня на мысль о сердце, которое, я был уверен, забьется снова, когда я коснусь обложки и открою ее. О сердце, в которое я, будто взломщик нового рода, собираюсь проникнуть.

XXIV

13 декабря 1914 года.

Любовь моя,

Наконец-то я вблизи от тебя. Сегодня я приехала в П… крохотный городок всего в нескольких километрах от фронта, где ты находишься. Прием, который мне уготовили, был самым очаровательным. Мэр бросился ко мне, словно я Мессия. Школа в запустении. Я тут буду замещать учителя, серьезно заболевшего, как мне сказали. Его жилище в самом плачевном состоянии, мне еще надо найти, где устроиться. Пока буду ночевать в гостинице. Сам мэр отвел меня туда. Это толстый крестьянин, который изображает из себя молодого человека. Ты наверняка нашел бы его забавным. Мне тебя так не хватает. Но знать, что ты так близко от меня, знать, что мы дышим одним воздухом, видим одни облака, одно небо – все это меня утешает. Береги себя, будь осторожнее. Люблю тебя и нежно целую.

16 декабря 1914 года.

Любовь моя,