Читаем Серьезное и смешное полностью

Потом рада исчезла и объявился «царь всея Украины» под кличкой «гетман». Им оказался, к моему удивлению, петербургский кутила-офицер Павел Скоропадский. Еще у всех в памяти был скандал, которым он прославился, когда лет за десять до этого вместе с гусаром Бискубским в невменяемо-пьяном состоянии разогнал похороны «святого» Иоанна Кронштадтского… И вдруг он — гетман всея Украины! Вот так царь!!

Приблизительно так же воспринимал происходящее почти весь киевский театральный люд.

Что больше всего угнетало нас, унижало так, что стыдно было друг другу в глаза смотреть, — это немцы-оккупанты. Нагло-презрительное отношение их к союзникам-«самостийникам» распространялось на все ненемецкое. Мы на каждом шагу чувствовали эту немецко-юнкерскую заносчивую брезгливость. Из-за этого не хотелось выходить на улицу, проходить на перекрестке мимо тупорылого, высокомерного шуцмана. Впрочем, и они, немцы, быстро включились в ритм и стиль уличной жизни, которая к этому времени резко переменилась.

Не только привычные воры, растратчики и спекулянты жили в это время по принципу «лови момент». Увы, в продажу и перепродажу краденых бриллиантов, товаров с неслыханными до этих дней названиями включились даже люди, до этого считавшие себя честными и порядочными. Торговали солдаты и генералы, балерины и педагоги, бывшие извозчики и будущие каторжники… Торговали не только в наскоро открытых магазинах и лавочках; торг шел в ресторанах, клубах, театрах и просто на улицах, которые превратились в какую-то грязную, полусумасшедшую ярмарку…

И жили и работали мы в эти дни в театрах, не делая серьезной попытки отразить на сцене политику, жизнь и чаяния народа. Проскальзывали политические шутки и остроты, но в общем сценический юмор этого периода был юмором бытовым, «домашним». Именно поэтому почти все мы растерялись, когда после Октябрьской революции жизнь потребовала от нас юмора политического — не только веселого, но и злого, бьющего, уничтожающего, издевающегося, заражающего ненавистью. А мы умели не бить, а царапать, не издеваться, а посмеиваться, не ненавидеть, а брезгливо отходить в сторону…

* * *

После окончания этого сезона наш театр выехал на гастроли в Одессу. Когда спектакли уже подходили к концу, пришли ко мне двое, по внешнему облику интеллигенты.

— Здравствуйте, Алексей Григорьевич. Мы за вами. Едемте в Ростов.

— Куда-а?

— Мы организуем там театр вашего стиля и прилетели за вами.

— Даже прилетели? Почему такая спешка?

— Проехать нельзя: Махно.

— А кто это «мы»?

— Группа… Ннну-у-у… состоятельных людей… любителей искусства… театра… А чего вы улыбаетесь?

— Так… Ничего…

А мне вспомнился точно такой же разговор в прошлом году: Петроград, Жарковский, «Гротеск»… И я невольно улыбнулся.

Оказалось, что театр еще только строят: отделывают подвал в большом доме страхового общества «Россия». Труппы еще нет, и если мы договоримся, то просят меня помочь набрать артистов. Я соглашаюсь только конферировать, руководить театром не хочу. Но оказалось, что-этого и не нужно: приглашен один из лучших провинциальных режиссеров, Николай Иванович Собольщиков-Самарин. Очень хорошо. Я его знаю: помимо того, что Собольщиков — прекрасный режиссер, он очаровательный человек.

Это сразу подвинуло вперед наши переговоры. Отсыпав кучу денег на авансы и на дорогу актерам, мои новые хозяева улетели в Ростов.

Законтрактовал я нескольких артистов из нашей труппы, еще кой-кого и поехал за актерами в Киев. Попутчицей была моя старшая сестра, Раиса Григорьевна, петроградский профессор педагогики. В дороге поезд наш наскочил на впереди стоявший состав, и произошла катастрофа, в которой ни сестра, ни я только каким-то чудом не пострадали; в нашем купе студента сбросило с верхней полки, и он сломал руку, а первые вагоны с немецкими солдатами разбило в щепы, из-под обломков вытащили десятки трупов.

Я возмущался беспорядками на железных дорогах, но сестра с полной убежденностью утверждала, что гибель немецкого эшелона, конечно, не случайна, а подготовлена, и говорила: «Скорей бы, скорей не видеть их больше, скорей бы к нашим милым красноармейцам!» Это звучало как-то странно. Что все эти оккупанты, петлюры и гетманы, сичевики и «самостийники» — дрянь, это мы хорошо знали, но что там, за большевистским рубежом, — «милые красноармейцы»… Но не верить сестре, ее искренности и, главное, убежденности я не мог… Уже не раз общение с ней заставляло меня многое пересматривать, о многом менять мнение.

…В Киеве мы с сестрой расстались. Эта встреча с ней, этот разговор нанесли удар по моему аполитичному сознанию. Но, как бы по инерции, я продолжал метаться по горящей земле.

Здесь мне хочется отвлечься и рассказать о моем друге, моей старшей сестре.