Читаем Серебряные орлы полностью

Но со временем он с удивлением, огорчением, возмущением понял, что причина неприязни к нему в совершенно другом. Как раньше, так и теперь его считали любимцем Сильвестра Второго. Именно поэтому питали теперь к нему неприязнь. После возвращения из второго путешествия Аарон застал в королевской Франции и в обеих Лотарингиях все ширящиеся споры между клюнийцами и теми, кто считал, что главной властью в церкви являются синоды епископов, а не папа, епископ Рима. Споры эти местами переходили в вооруженные схватки между князьями, из которых одни поддерживали клюнийскую конгрегацию, другие же — и большинство — противную сторону. Обе стороны согласны были в одном: все более строго подходили к оценке Герберта-Сильвестра. Клюнийцы вспоминали, как Герберт неправо принял из рук светского владыки архиепископство в Реймсе. И еще припоминали, что он унизил величие церкви угодливостью перед претензиями Оттона, который не только святотатственно называл себя наместником Христовым, но и кощунственно осквернял свое императорское помазание возвратом к обычаям языческого Рима. Противники клюнийцев видели в стремлении всячески подрывать добрую память о Сильвестре Втором средство опровергнуть учение о верховенстве папы над епископским синодом. Аарон не верил своим ушам, слушая в пересказах слова того или иного ученого епископа или аббата о грешном чародействе Сильвестра Второго или о его тайной приверженности к обычаям и, более того, к обрядам языческого Рима. Причем каждый такой рассказ кончался возгласом, полным горечи и возмущения: "А ведь это был самый мудрый из римских епископов. А каковы же его преемники?!" Доходили до Аарона рассказы, что Сильвестр Второй перед тем, как принять какое-либо решение, советовался с белой мраморной головой, которая стояла на его столе в спальне и устами которой говорил ему сатана, принужденный магическим искусством папы служить ему. Вновь всплыл рассказ о сокровищах, похищенных в подземном царстве. Аббат Ингон, родич короля Роберта, некогда ученик Герберта, просто потребовал у Аарона, чтобы тот рассказал, как там происходила ночная вылазка за сокровищами. Недоверчиво смеялся или делал вид, что не доверяет, когда Аарон горячо убеждал его, что вся эта сказка порождена сонным видением некой глупой женщины.

Больше всего удивляло Аарона то, что все больше попиралась память о Сильвестре-Герберте, в то время как с каждым днем с большим почитанием относились к памяти об Оттоне Третьем. В Кёльне при дворе архиепископа Гериберта, бывшего канцлера империи, кружили слухи, что Сильвестр Второй, тайно поддерживая клюнийцев, лукаво втерся в дружбу наместника Христова, Оттона Чудесного, только для того, чтобы подорвать святое императорское величество, подчинить его епископу римской столицы. Правда, сам Гериберт никогда дурным словом не поминал Сильвестра Второго — но именно он был главным зачинщиком с каждым днем все крепнущей веры, что человека и владыки, равного Оттону, провидение уже никогда не пошлет человеческому роду. Окружение Гериберта корило Сильвестра Второго за то, что тот мог уберечь, но не уберег Оттона Третьего, Чудо Мира, от измены, не спас от болезни.

— Да как же он мог, если даже врач не смог? — страстно восклицал Аарон в приступе отчаяния и почти ярости. — Зараза скосила императора, а никакая не измена. Перст божий поразил Оттона, а не человеческий.

— Мог, мог! Не мог не мочь, будучи самым мудрым из всех Мудрецов в мире, уж он-то лучше всех разбирался во врачевании, чем все врачи в мире. И вовсе не зараза скосила Оттона Третьего, а измена — кощунственная измена тех, кто не мог вынести великолепного сияния Оттонова величия! — столь же страстно, со слезами на глазах отвечала Рихеза, юная племянница Оттона, любимица Гериберта, почти ежедневная гостья в архиепископском замке.

Никто в обеих Лотарингиях не чтил память покойного императора с таким рвением, как Рихеза. Часами просиживала она на скамеечке у ног Гериберта, затаив дыхание, с пятнами на лице слушая рассказы о великолепии и могуществе Оттона — не уставая, не насыщаясь. Узнав, что Аарон находился подле священной особы императора почти весь период его скитаний до последней минуты, она и его донимала страстными расспросами, по многу раз заставляя передавать, как происходило бегство из Рима, пребывание в Равенне, заставляла рассказывать об изменах, заговорах, о перебежчиках, а прежде всего о разговоре Сильвестра Второго с Генрихом Баварским в Орвието.

— Лгал Генрих, лгал, клятвопреступничал, — восклицала она гневно, — это он, наверняка он ускорил кончину августейшего императора римлян! Он или те, что стояли за ним. А теперь он носит королевскую корону Оттона, клятвопреступник, отступник, изменник, убийца! Но мы его королем не считаем…