— Благородные мужи, — сказал он, — и вы, воины, ваш предводитель ныне в лоне господнем, так сохраните верность его памяти и неустанно сражайтесь против взбунтовавшихся римлян…

— Я не германец, — послышался из шеренги чей-то голос. — Я римлянин. И не буду сражаться против Рима.

Лицо маркграфа Гуго побагровело. Глаза яростно сверкнули. Он схватился за меч.

— Я тоже не германец, — начал было он, но его слова потонули в гуле голосов, кричавших, что они римляне и не будут сражаться против города.

В рядах произошло замешательство. Германцы, которых было все же большинство, схватились за оружие.

— Уйми их, — обратилась Феодора Стефания к выходящему во двор папе. — Пусть кровопролитие и междоусобица не нарушат покой дорогого нашим сердцам усопшего.

Сильвестр Второй обратился к воинам. Застыли в воздухе занесенные мечи, опустились на землю ощетинившиеся копья. Римляне один за другим начали выходить из рядов. Но германцы пока не вкладывали мечи в ножны — все, как один, вопросительно не сводили глаз с лица маркграфа Гуго.

А тот беспомощным взглядом спрашивал папу, что делать дальше.

— Скажи ему, чтобы разрешил римлянам пойти за мной, — сказала Сильвестру Второму Феодора Стефания.

— За тобой? Куда, безумная?

— Туда, где их место. В Рим. Я передам их в услужение тому, кто является их единственным законным вождем. Патрицию.

Папа взглянул на нее невменяемым взором. Все почувствовали, что в любой момент могут треснуть обручи воли, которыми он сковал свое безграничное страдание.

— Патрицию? Это кто же?

— Наследственный патриций, как его деды и прадеды. Мой сын. — И, обращаясь к маркграфу Гуго, добавила: — Лучше без раздора. Я знаю, вас больше и вы перебьете нас без большого труда, но клянусь, прежде чем вы нас убьете, мы ворвемся в комнаты и оскверним тело вашего короля, разрубим его на куски.

Сильвестр Второй, пошатываясь, подошел к Феодоре Стефании. Дышал он тяжело, хрипло.

— Ступайте, — сказал он, — и проложите дорогу останкам Цезаря Августа. Они упокоятся подле Оттона Рыжего в подземелье собора святого Петра. Пусть небесный ключарь оберегает прах и отца и сына.

Взгляд Феодоры Стефании скользнул по лицам римских воинов. Они стояли плотно сбившись, устремив полные восхищения и преданности взгляды на властное лицо благородной римлянки.

— Ошибаешься, наместник Петра, — сказала она. — Город не примет в свои священные пределы германского короля. Его место подле своих, там, на далеком Севере. Так пусть и несут его на Север германские рыцари.

Она сделала шаг в сторону папы, потом второй и третий.

— А ты, старец, — сказала она снисходительно, даже тепло, почти сердечно, — иди с нами. Место Петрова наместника в Петровой столице. Иди, спокойно доживешь дни свои, никто не помешает тебе читать книги, смотреть на звезды, играть на органе. Будешь молиться за римлян, епископом которых ты являешься; будешь оберегать чистоту веры, а о правлении империей пусть заботятся другие.

С треском лопнули обручи могучей воли. Сильвестр Второй опустился на камень, на тот самый камень, на котором плакал Тимофей в вечер прибытия в Патерн. Теперь плакал папа. Беззвучно. Как плачут обиженные, гордые, умные дети.

Аарон с болью подумал, как сваленное бурей тоненькое, стройное деревцо может, падая, повредить мощный ствол.

Феодора Стефания сделала еще несколько шагов. Подошла к двери, в которой виднелась фигура Тимофея.

— А ты, граф Тускуланский? — спросила она странно изменившимся, неожиданно низким, вибрирующим голосом. — Твое место тоже в Риме.

Он ответил ей полным неописуемого презрения взглядом.

Она даже вздрогнула и побледнела.

— Ты не хочешь быть подле патриция?

— Я буду подле патриция. Именно к нему я и отправлюсь. И вернусь с ним.

Воцарилась тишина. Не черные и зеленые — а две пары зеленых глаз скрестились. Но только об одних глазах подумал про себя Аарон, что они холодные, зеленые.

— Больше ничего мне не скажешь? — Голос Феодоры Стефании прозвучал еще ниже, чем перед этим.

Аарону показалось на миг, что по лицу Тимофея пробежала тень волнения, которое он так часто на этом лице замечал в прошлые годы. Но нет, ему показалось.

Ничего, кроме спокойного, холодного презрения не слышалось в голосе Тимофея, когда, кривя рот и обнажив щербину в зубах, ответил Феодоре Стефании, что, конечно, скажет ей кое-что, но только когда вернется.

И, произнеся это, направился к воротам замка.

Аарон кинулся за ним.

— Куда ты? — воскликнул он удивленно, схватив его за руку.

— Я ведь сказал. В Польшу, к славянам.

11