Читаем Серебряные орлы полностью

У Аарона были две возможности: монастырь святых Алексия и Бонифация на Авентине и монастырь святого Павла. Эльфрик высказался за второй. Аарон догадывался о причине: авентинский аббат Лев возглавлял известную во всем христианском мире борьбу с реймским архиепископом Гербертом. И что взяло верх в Эльфрике — почтение ли к несравненной учености Герберта или то, что на архиепископский престол в Реймсе посадил его король западных франков Роберт, в чем аббат Лев усматривал нарушение канонов, — этого Аарон не знал. Он полагал, что скорее последнее: Эльфрик очень неохотно отправлялся в Рим за паллием, говоря, что поелику на пасху в Эймсбери сам король и весь совет старейшин королевства англов и саксов нарекли его архиепископом, то священные, стародавние обычаи были выполнены и вовсе не требуется утверждать этот выбор самому папе.

Пребывание в монастыре святого Павла дало возможность Аарону часто бывать в базилике. И странное дело! Ведь столько он уже посещал церквей, и каких великолепных: Иисусов собор в Кентербери, святого Павла в Лондоне, святого Креста в Реймсе с изумительной часовней и ракой папы Климента, святого Михаила в Павии, соборы святого Виталия и обоих Аполлинариев в Равенне, и только здесь, в монастыре святого Павла, заметил он, что, сколько бы раз ни входил сюда, никогда не испытывает привычного чувства, чувства освоения, обжитости, а всегда как-то одинаково ослепляет его чувство соприкосновения с новизной, причем каждый раз вновь и вновь возрастает впечатлительность, точно конца нет подробностям удивительной красоты.

Вот и в тот день, когда застал его в храме Тимофей, он заново наслаждался красотой базилики, и даже сильнее, чем когда-либо.

Но на сей раз впервые от очарования этого начало исходить веяние таинственности. И ведь он не воспринимал ее как благословенную таинственность непостижимой сущности господнего тела и крови господней, сущности, составляющей душу этого храма, как и любого другого. И не была эта тихая радость, вызывающая таинственность невидимого, но ощущаемого присутствия светлых духов, где-то под сводом храма неслышимой музыкой вызывающих трепетание откосных потоков света, которыми полдневные лучи, точно блестящим клинком, рассекали мрак базилики из полуоткрытой двери. И не таинственность прокрадывающегося в священное место, чтобы осквернить его, мира зла: Аарон с отвращением отбросил от себя мысль, достойную лесоруба или пастушки, что за какой-нибудь из этих бесчисленных светло-серых колонн подстерегает его кто-то пугающий или уродливый. И все же охватил его трепет ничуть не меньший, чем если бы действительно из-за какой-то колонны выполз кто-то такой же, как эта колонна, серый — только серость эта какая-то склизкая, вызывающая омерзение, — кто-то не похожий по всем очертаниям ни на что, но каждым членом по отдельности напоминающий все, что лучше всего знают и чтят. И вот ему показалось, что он слышит обращенную к нему речь: и он знал, ох, как хорошо знал и язык, и ритм, с которым к нему обращались… Кто же говорил? Стройные, полные спокойной и гордой гармонии колонны, сопряженные великолепной симметричностью архивольтов в пять рядов, которые благодаря своему обыденному названию «ряд» связались в воображении Аарона не с отрядом воинов, а с исчезающей в затянутой дымкой дали процессией напевно шепчущих дев. Он попытался пронзить взглядом сумрак и слышал все отчетливее:

— Ближе, ближе… Пусть на тебя снизойдет спокойная отвага. Смело преступи заказанную черту, обозначенную смешной по своей златокованной чванливости аркой Плацидии… Поистине чванливость вольноотпущенника!

Сколько раз спустя годы, и еще в Риме, и в Равенне, в Испании, в Кёльне, в Кракове, в Тынце, возвращался Аарон жадной памятью к этим шепотам в базилике и к своему разговору с ними. На исповеди, однако, обычно каялся торопливо: являются грешные видения! И лишь Герберту, когда тот уже был папой Сильвестром, признался во всем. Папа усмехнулся:

— Нет в этом греха. Когда это было? Ага, в июле… когда такой противный ветер дует из Африки, который вызывает столько безумств и самоубийств? Будь там лекарь Рихер, сразу бы пощупал тебе запястье и сказал бы, что ты сам с собой разговаривал… Только помни, дорогой, — добавил папа самым серьезным тоном, — сочинения греков и римлян — это как хорошее вино… Крепкую голову надо иметь, чтобы получать от них удовольствие и пользу, а не помрачение… Твое счастье, что ты мне признался, а не моему предшественнику… или даже Гериберту… Сразу бы из тебя колдуна сделали…

Сам Аарон, однако, никогда не был совершенно уверен, действительно ли он разговаривал сам с собой. Ведь он так хорошо тогда слышал и отличал свой собственный голос, столь не похожий на те, что шептали ему. Первое отличие именно в том, что они шептали, а он кричал… он был уверен, что кричал, хотя не сразу. Сначала он отвечал спокойно:

— Чванливость вольноотпущенника? Но я также вольноотпущенник, и при этом такой, что золотом и не пахну.

— Нет, ты наш. Мы сразу же приняли тебя в свою среду, как только ты постучал.

— Когда я к вам стучал?