Читаем Серебряные орлы полностью

Аарон почувствовал, как у него сжалось сердце. Ведь Англия его вторая родина, там он познал сладость учения, там удостоили его особой чести — послали в Рим. Это верно, король Этельред не из отважных воинов, но Аарону причинило невыразимую боль то нескрываемое презрение, с которым и польский посол, и папа отзывались о владыке Англии. Да разве и сам он не испытывал страха от крика прибрежной стражи: "Вижу паруса язычников!" — разве не относились к самым жутким минутам его жизни эти бесчисленные часы ожидания в смертельном страхе: так как же, приближаются паруса или удаляются? Сколько раз он чуть не падал, а то и корчился от тошнотных спазм при мысли, что приближаются, что вот оно, вот… что ничто не спасет: ни молодость, ни ученость, ни молитва! С горечью говорил он себе, что легко издеваться, когда сам не переживал эту зловещую тишину, эту кладбищенскую пустоту замерших в ужасе ожидания прибрежных английских городов, обычно таких людных и шумных. Нет, он не мог осуждать ту безумную радость, которая охватывала мужчин и женщин, старцев и детей, мудрецов и неуков, монахов и воинов, когда с дозорной вышки доносился полный упоения крик: "Уплывают, уплывают, уходят!"

И еще припомнил, как могущественные сановники Бритнот и Этельмар неистово кричали королю после первой дани Свену: "Это же позор для англов и саксов! На вечные времена!" — "Это не я… не я… это он", — шептал побелевшими губами король Этельрод, указывая трясущейся рукой на архиепископа Сегериха. "Да, это я, — твердо сказал архиепископ. — Когда я предстану перед милосердным господом, я смело спрошу, что важнее: рыцарская честь или кровь христианских младенцев?" Бритнот смолк, яростно глядя исподлобья; Этельмар же проворчал то же самое, что только что произнес Сильвестр Второй: "Серебро обращается против тех, кто его пускает в ход… — и добавил: — Будь я милосердным господом, господин наш архиепископ, я бы так тебе ответил: "Ты поступил правильно, если только они никогда больше не вернутся". А вот не вернутся ли они еще раз"?

— А как там Олаф, король норвегов, союзник и Этельреда и Болеслава? — спросил Сильвестр Второй.

— Погиб, побежденный Свеном в морской битве, — ответил Астрик Анастазий, — впрочем, последнее время он был скорее врагом славного государя Болеслава, чем союзником. Разгневался, что сестра Болеслава досталась Свену, а не ему.

И вновь у Аарона сжалось сердце. Красивый, благородный, веселый король Олаф, любимец всей Англии, погиб! Не избежал даже такого унижения, как поражение и гибель от руки того, кто отобрал у него любимую женщину!

Папа поднялся. Утомил его долгий — никогда он таких не вел — разговор с польскими послами.

— А когда мы получим королевскую корону для нашего славного государя? — спросили послы.

Видно было, как они разочарованы, даже озадачены, ведь они же как раз собирались перейти к самому важному для них делу.

— Об этом поговорим после возвращения императора, — сухо ответил Сильвестр Второй и простился с послами.

Оттон вернулся спустя несколько недель, Аарон не присутствовал при его встрече. Ядовитые испарения равеннских болот надолго приковали его к постели. То жар, то холод сотрясали его попеременно, он бредил, падал с отвесных скал, взбирался вслед за Феодорой Стефанией на вершину круглой башни святого Аполлинария. Когда догнал ее, она вдруг обернулась и, схватив его на руки, отнесла, словно младенца, обратно в постель. Укрыла теплым узорным пологом и присела рядом.

Ему уже было не холодно, не бросало в жар, а она все сидела возле него. Он взглянул на укрывающий его полог: тот оказался вовсе не узорный. Он закрыл глаза, вновь открыл. Феодора Стефания сидела у постели.

— Я принесла тебе чудодейственное средство от лихорадки, — сказала она с приветливой улыбкой, — творение несравненного греческого врачевального искусства. Неделю как привезли из Константинополя.

Она ушла, но снадобье осталось. Нет, значит, не видение было.

Назавтра Аарон попытался встать. Это удалось. Он ходил по комнате, выглядывал в окно. Сразу же после захода солнца заснул и без всяких видений спал до тех пор, пока его не разбудили звуки труб и громкие крики. Он быстро подбежал к окну: по улице двигались бесчисленные ряды тяжеловооруженных воинов. Во главе их ехал архилоготет Гериберт, канцлер империи, архиепископ-митрополит кельнский. На повороте улицы, в окружении сановников и придворных, стоял на квадриге Оттон. Из глаз его струились счастливые слезы. Когда Гериберт перед императорской колесницей слез с коня, Оттон заключил его в объятия, поцеловал в лоб, потом в щеку и губы.

Под вечер Аарона навестил папа. Он не позволил упасть ему в ноги. Весь лучился радостью при виде выздоровевшего любимца.

— Самое большее через два месяца будем в Риме, — весело сказал он. — С таким войском можно и полмира завоевать. Маркграф Гуго послезавтра выступает.