Читаем Серебряное пламя полностью

Импрес проводила целые часы в спорах сама с собой о том, послать Трею адрес или нет. Сколько раз ей хотелось написать:

«Приезжай… приезжай ко мне… немедленно. Я люблю тебя, и ничего, кроме этого, не имеет значения».

Многое другое, конечно, имело значение. Много значили чувства Трея. А его чувства к женщинам были такими преходящими… Как она понимала теперь, предложение, выйти замуж, было сделано под влиянием импульса, так же как и экстравагантные предложения платьев и драгоценностей. Симпатии, вкус, склонность проявлялись в Трее мгновенно, но исступление быстро проходило, любовь забывалась.

Неужели она станет умолять его, как любая другая забеременевшая от него женщина? Реакция Трея Брэддок-Блэка на тех, кто обвинял его в отцовстве, была общеизвестна. Она не могла забыть его гневной отповеди Валерии. Трей ощущал себя попавшим в ловушку, упорно сопротивлялся признанию своего отцовства.

С этой точки зрения бесцельно и унизительно писать ему, сообщая о своей беременности. В любом случае, хотел он на ней жениться или нет, но детальный свадебный контракт уже подписан. Сейчас ее не очень интересовало, предвидела ли Валерия, что от мужа, обладающего репутацией Трея, требуется такой контракт. Даже женившись, он делил свое время между городским домом и ранчо родителей, наслаждаясь с женой в постели и не забывая Импрес.

Однако, зная о бесчисленных неверностях и склонности Трея уклоняться от забеременевших любовниц, Импрес воображала себя сказочной принцессой, укрытой на вершине неприступной горы и окруженной злыми духами. «Если он действительно любит меня, он приедет за мной, пробьется через все препятствия, победит заносчивую гордость. Очень романтично, но невероятно, чтобы оказаться правдой», — логически заключила она в следующий момент, трезво оценив Трея, его жену и свое собственное неожиданное появление в его насыщенной событиями жизни.

Хотя, подумала она цинично, как ни краток был период их любви, его все же хватило на то, чтобы успеть зачать ребенка. И что больше всего ранило и сердило Импрес — ее неспособность разобраться в неотразимом обаянии Трея. Она была настолько наивна, что влюбилась в обманщика. Раздражало, как легко она уступила, раздражало, что она оказалась одной из толпы.

Придя к такому заключению, она решила выбросить Трея из головы и начать восстанавливать свое достоинство, как положено дочери графа де Жордана. Все лето она обустраивала быт семьи, подбирала слуг, заботилась о восстановлении знаменитого маминого розария, распорядилась перестроить детскую для будущего ребенка. Иногда она ездила в поместье в Шантельи, находя там и уединение.

Поначалу Импрес окунулась в развлечения ради детей. Она принимала многочисленные ежедневные приглашения друзей, но к концу лета, ссылаясь на свое положение умерила активность; приемы, концерты, танцы, скачки ежедневные поездки в Буа наскучили, в душе она находила их пустыми. Импрес ловила себя на мысли, что часто думает о том, что бы сказал, глядя на нее, Трей. Он бы посмеялся, а может быть, нахмурился, видя такое педантичное исполнение светских обязанностей, и сказал бы со всем присущим ему обаянием, что нельзя считать восхитительным то, что надоело до чертиков. Она оценивала свою жизнь по столь памятному вкусу Трея.

Так оказалось, что она познала на собственном опыте, как один человек в целом мире может быть для другого небесным светилом. Импрес чувствовала себя путником, оказавшимся в арктической местности, лишенной солнечного тепла.

К счастью, дети, требующие повседневного внимания, удерживали ее от меланхолии, не позволяли свалиться в черную тоску, Импрес должна следить за их уроками, участвовать в их шалостях, присматривать за их спортивными успехами. И, глядя на расцветающих детей, в душе она завидовала их радости жизни.

В первый месяц после отъезда Импрес Трей регулярно справлялся, не пришло ли ему письмо, а потом внезапно перестал интересоваться своей корреспонденцией. Он целиком ушел в тренировку лошадей, рано вставал и работал до позднего вечера. С необычной замкнутостью Трей проводил долгие часы на тренировочном круге, настойчиво занимаясь с молодыми лошадьми, обучая их вновь и вновь прыжкам через препятствия. Те, кто его видел близко, замечали, каких усилий стоило ему казаться спокойным; Трей был погружен в себя, замкнут, редко говорил, уходил от расспросов об Импрес.

Он не прикасался к выпивке неделями, что было необычно для человека, любившего проводить время в клубе за картами и виски. «Надо заниматься подготовкой лошадей, — отнекивался он, когда его уговаривали в конце дня посидеть за игрой. — Скоро этих полукровок надо отправлять на продажу».

Трей даже не прибегал к оправданиям, когда его звали к Лили. Он отвечал: «Нет!» — так резко и отрывисто, что его друзья прятали глаза, сочувствуя его горю.