Читаем Сердце внаём полностью

Профессор перестал говорить, и мы сидели неподвижно в мягких креслах, словно раздумывая о существе темы. Впрочем, я улавливал, что, несмотря на свои уверения, Вильсон был возбужден, сильно возбужден, но я не мог еще уразуметь точной причины этого. Он сжимал и разжимал ладони, как от ручного эспандера. Потом облизнул губы и позвонил. В кабинет мягко, крадучись вошел статный молодец с неопределенно экзотической физиономией и бутылкой мартеля на подносе. Под салфеткой таились легкие угощения. Вильсон проводил его долгим, пронзительным взглядом и пробурчал что-то насчет всех наших правительств, которые последовательно – ради им одним понятных и дорогих целей – превращают Лондон в Новый Вавилон. К чему это все приведет – Аллаху ведомо. Впрочем, есть здесь и своя логика: в древности варвары, освободившись от римского гнета, сокрушили Вечный город. А кто в Новое время понахватал больше нашего? Правда, островное положение очень своеобразит родную историю, но не исключено, что «чернокожие германцы», скопившись в метрополии, в один прекрасный день повергнут ее наземь. А затем из третьего мира начнутся новые крестовые походы в Палестину, только под полумесяцем. От Небес никуда не скроешься… голос Энока Пауэла – Кассандра, предупреждающая о Троянском коне… даром он профессор греческой филологии… и что-то еще в том же духе. Служебное положение вынудило меня оставить все эти сетования без ответа.

Вильсон широким жестом убрал салфетку, поднял на свет прозрачные фужеры и наполнил их. Мы чокнулись. «Едва ли я смогу разрешить ваши затруднения, господин инспектор. Едва ли, – бутылка описав полукруг, опустилась на скатерть. – Не я причина, не я. – Он встал, порылся в шкафу и выплеснул груду разноцветных конвертов с самыми разными марками и штемпелями. Потом еще какую-то груду, потом еще. Стол заполонили кипы шелестящих бумаг. – Вот, пожалуйста. Благодарственные письма от моих пациентов. Хотите почитать? Могу представить следствию на более длительный срок. Располагайте! И все, представьте, в большинстве интеллигентные, культурные личности, с повышенной нервной ранимостью. И что же? Результат налицо. Они стали полноценными людьми, у них пробудился вкус к жизни… Есть и заказы из-за границы – у нас лечится вся Швеция. И доноры у всех схожие – на девяносто процентов ребята до 29 лет. Поймите, дорогой друг, – в моем стакане заворковала струйка мартеля, – в каждом конкретном случае невозможно пока предсказать детали исхода, тем более в областях, не являющихся предметом кардиологии. Даже наши коллеги – невропатологи – толком еще не осведомлены о психологических, психомоторных, тем паче психоэтических нюансах пересадок. Они и не брались всерьез за эту проблему. Их, как и нас, привлекает сама автоматия сердца, его способность сокращаться, давать импульс организму. Работает – и ладно, бьется – и хорошо.

Влияние пересадок на нервную систему, на человеческую сенсорность – вопрос большой, заковыристый, увы, невыясненный, но он не должен затмевать другого – срочного спасения жизни, когда, отметая телячьи нежности, приходится решать: ходить тебе по земле или лежать в ней. Что вы хотите? Трансплантировать сердце – не челюсть вставить. Ошибок не допускает тот, кто ничего не делает, хотя повторю: с технической стороны операция у Грайса безукоризненна. Я отвечаю за каждый взмах скальпеля, за каждый вздох кислородного насоса. Все мои операции записаны на видеомагнитофон. – Он усмехнулся. – Никсоновское тщеславие, которое и погубило его. Нет, я и перед Верховным судом ничего не подотру на пленках: они созданы не для амбиций, а для опыта. За это еще многие в свой черед скажут спасибо. Я посылал пару записей в Кейптаун, профессору Бернарду. Он ответил по телеграфу одним словом: ”Филигранно”. Телеграмма здесь, в сейфе… Ваше здоровье, инспектор Бланк». Мы выпили, и нежная ирландская сельдь показалась мне изумительно вкусной. Я с наслаждением съел еще кусочек, просто так, без хлеба…