Читаем Сердце внаём полностью

Я исподволь покосился на Дика… В глазах у него трепетали слезы. «Ну, Дик, – подбодрил я его, – вот где хорошо изучать географию. И без карты все как на ладони». – «Да, – задумчиво протянул он, – почти с птичьего полета». – «Глобус нам, глобус! – весело воскликнул я, поднимаясь. – Мы Магеллана опровергнем». – «Гарри, – услышал я за спиной спокойный, сдержанный голос, – ведь вы пришли сюда не для того, чтобы развлекать меня. У вас рабочий день». – «Признаться, вы правы,» – плюхнулся я в кресло, без особого желания переходя к деловой части. На сей раз я твердо решил сделать записи в блокноте и для пущей важности поставил сегодняшнее число… Дик уткнул лицо в ладони. «Так вот, разрыв с Люси надолго выбил меня из колеи. И в бюро стали замечать, что я допускал в работе ляпы: документация на ”Роллс-Ройс” однажды попала в папку с рекламами грузовиков. Но потом оправился, и наша секретарша нашла, что за последнее время я по-мужски окреп и воспринимаю жизнь более здраво. Нет худа без добра! Я и сам чувствовал это. Однако в семье обстановка сохранялась прежней. Она давила на меня тем больше, что я начисто утратил весь оптимизм, который накопил при встречах с Люси. Ее внезапная жестокость подорвала во мне всякую веру в людей, и я не мог быть уверенным, что мрак в будущем все-таки рассеется. Вы представляете, Гарри: мрак. Мрак в тебе. Мрак над тобой. Мрак за тобой. Мрак на горизонте. Мне едва исполнилось тридцать шесть, и иногда я спрашивал себя: что будет в сорок, в шестьдесят или семьдесят, если я доживу, конечно, до такого возраста. Ничего утешительного я себе предложить не мог. Надежды рухнули. А когда рушатся надежды, искать утешение можно только в прошлом. У меня не оказалось и такой роскоши: даже воспоминаний не оказалось. И жизнь в семье стала пыткой. Представьте: к вам подходит ваш ребенок – единственная, любимая дочка – и, шлепая вас по коленям, декламирует нараспев: “Пло-о-хой, пло-о-хой папочка! Плохой! Уходи!” И в шутку обидно…

С женой пришлось вскоре расстаться. Она охотно пошла на развод, отсудив у меня лучшие вещи, мебель и алименты, которые – уверен! – будет тратить на себя. Вскоре они с тещей съехали с квартиры на другое место, и я остался один. Совсем один. В том положении, которого боялся пуще всего на свете. Впрочем, нет: порой меня развлекали родители – они приезжали или поодиночке, или вдвоем и часами, не слушая возражений, увещевали поехать к жене (адрес в карман совали!), попросить прощения и сойтись снова. ”Нужно восстановить семью!” – этот рефрен преследовал меня многие дни, вызывая то насмешку, то раздражение. Потом, поняв бесплодность, успокоились и они, и в моем доме воцарилась мертвая, гнетущая, какая-то могильная тишина. Поверьте, Гарри, когда в ту злополучную ночь я крался по кладбищу, я нисколько не пугался и не вздрагивал. Точно то же каждый вечер царило у меня дома, и здесь срабатывал некий иммунитет. Чего бояться, когда после работы я входил во двор и молчаливо смотрел на два черных прямоугольника окон. А затем вторгался в гробовую темноту квартиры и оживлял ее только собственным присутствием. Понемногу привык. Страх притупился, но тоска… Тоска терзала еще сильнее, и я видел, что один долго не протяну. Просто не протяну. И тут судьба сжалилась надо мной. Вы знаете, Гарри, бывает же такое. Терпишь, терпишь, и вдруг… Легчает. Надолго, ненадолго, но легчает. Просвет в ночи и струйка свежего воздуха, где можно не отдышаться, а подышать. В такие минуты и начинаешь верить в смысл избранничества… Можно полежать на животе, можно на спине – мягкий ветерок; а по сторонам, в полумгле, пунктиром стелются огоньки. И жил бы тысячи лет, никогда не испытывая пресыщенности. Вам знакомо такое состояние? Переживите какую-нибудь суровую утрату и ощутите вслед дивный вкус возвращения к жизни. Это сказочно… Хотя, впрочем, что я говорю: разве можно искусственно познать утрату или обретение? Любой эксперимент – лишь приближенное постижение истины, ее тень».