Читаем Сердце Тьмы полностью

Тем временем объявился Уго. Он оказался при дворе испанского короля. Так как Испания и Франция находились в то время в весьма напряженных отношениях, то Уго мог наслаждаться полной безопасностью и быть уверенным в том, что ему не грозит быть выданным в руки нашей Фемиды.

Брат мой к тому времени если не остепенился, то хотя бы образумился, сделался осторожным и не подвергал себя лишнему риску. Я же за эти годы постоянными аскезами и молитвами снискал себе незаслуженную славу благочестивого монаха и стал правой рукой настоятеля. Поэтому, призвав меня к себе в кабинет, настоятель сказал, что желает поручить мне щепетильную и важную миссию. Мне требовалось отправиться в Мадрид с реликвией — нижней челюстью святого Бонифация, чтобы презентовать ее одному из влиятельных испанских прелатов. Наш настоятель был уже стар и слишком болен, чтобы отправиться самому в подобное путешествие, и выбор его пал на меня.

Я был польщен его решением. Разумеется, я тотчас снарядился в путь. При этом я имел в виду возможную встречу с Уго. Матушка дала мне письмо для своего любимого сына, а также настояла на том, чтобы я взял с собой пятьдесят золотых монет для Уго. Я пытался объяснить ей, чтобы она не разбрасывалась средствами, а лучше заплатила бы некоторые из многочисленных долгов или пожертвовала деньги церкви, но матушка, женщина упрямая и своевольная, сказала, что не мое дело рассуждать, я должен только исполнять ее веления, и если не желаю взять деньги для бедняжки Уго, то она больше не собирается иметь со мной ничего общего.

Мне пришлось согласиться, и я отправился в путь. Дорога была длинной, тем более что стоял холодный октябрь. Я очутился в Мадриде через две недели. Выполнив возложенную на меня миссию и передав преподобному священную реликвию, я принялся за поиски Уго. Обнаружить его в Мадриде оказалось несложно. Его знали многие, и они не могли понять, что такому набожному человеку, как я, нужно от нечестивого Уго. Когда же я сообщал, что являюсь его родным братом, то в ответ слышал слова проклятия и ненависти — не к себе, разумеется, а к брату моему Уго.