Читаем Сердце мастера полностью

А она была гармонична, эта двадцатилетняя гречанка со сложной биографией. Отец – известный в Греции врач, мать – хореограф с русскими корнями. Еще подростком родители определили ее в парижскую школу-пансион, где она, пытаясь реализовать их мечты, проучилась несколько изнурительных лет вдали от дома. Занималась танцем, пока не поняла, что, стремясь оправдать их ожидания, проживает не свою жизнь. И в конце концов решилась на рискованный шаг – подать документы на факультет массовых коммуникаций и журналистики крупнейшего французского университета. По окончании с этим дипломом можно было бы применить себя и в сфере искусств – писать о кинофестивалях, выставках, спектаклях, балетных премьерах…

В тот самый год Родион взялся читать в университете введение в теорию журналистики – и это стало началом их общей истории.

Оливия обладала многими талантами, но главной ее особенностью была глубинная интуиция, способность угадывать его желания и намерения еще до того, как он сам сможет их осмыслить. Она словно умела проникать в его внутренний мир, не нарушая своим присутствием его устройства, не навязывая своих мнений и не устанавливая правил, лишь на шаг его во всем опережая.

Жить вместе они начали практически сразу, и за неуловимо короткий срок он разучился отделять ее от себя.

А еще эта женщина умела слушать. Слушать так, что он и не замечал порой, что она за весь час беседы не обронила ни слова, и не было в этом никакой искусственности, усилия с ее стороны. С ней ему не нужно было притворяться, соблюдать условности: они разговаривали на одном языке, на нем же и молчали.

Кроме того, между ними обнаружилась еще одна точка притяжения. В прошлом даже ради самой желанной связи Родион не готов был пожертвовать своим основным приоритетом – профессия была фундаментом его бытия, ядром его самости. И любая женская попытка вторгнуться в эту замкнутую систему безжалостно им пресекалась. С Оливией подобный вопрос даже не возник – она вращалась в том же журналистском кругу, старалась впитывать все, что он готов был ей отдать, – и впитывала жадно, будто подозревала, что источник может однажды иссякнуть…

Но он не иссякал – ни днем ни ночью.

Дожив до сорока восьми, ни разу Родион не испытывал ранее такой полноты телесной любви, такого чувства взаимопроникновения, такой мощной эмоциональной близости, как с этой молодой женщиной. Тягучие осенние ночи оказывались для них слишком короткими, а мутноватый рассвет наступал всегда неожиданно.

Вот и сегодня он проснулся от переполнявшего его ощущения счастья, пульсировавшего и нараставшего с каждой минутой. Но сдержался, не стал ее будить, а лишь лежал, прислушиваясь к звукам оживающего города и любуясь тем, как наполняется красками комната, как розовеет в первых лучах солнца ее кожа, как танцуют блики на глянцевой поверхности прикроватного столика, на котором в беспорядке лежали ее книги…

Из окна их спальни, выходившего во внутренний двор-колодец, виднелась заплатка неба и стена соседского дома, в котором уже вовсю кипела жизнь. Из-за приоткрытых ставень доносился запах домашней выпечки, разрозненные детские голоса…

Пожалуй, пора вставать. На сегодня у него есть план и будет лучше, если ему удастся ускользнуть из дома до ее пробуждения.

Втиснувшись в душевую кабинку, он покрутил ручку смесителя и из круглой перфорированной лейки хлынули струйки прохладной воды. Душ он принимал со вкусом, хотя подолгу в нем не задерживался. А Оливия предпочитала ванну – она, к счастью, тоже имелась в квартире и теперь полностью принадлежала ей. Это было особенным женским счастьем – обжить маленькую светлую комнатку, облицованную молочным кафелем, заполнить ее баночками, флакончиками, пузатыми бутылочками, разнокалиберными сосудиками и хрупкими скляночками, которые, как оказалось, были ей совершенно необходимы для правильного душевного настроя.

Освежившись, он натянул джинсы, водолазку и бесшумно вышел из спальни.

В гостиной было солнечно – день выдался упоительный, звонкий, и если бы не мутноватые подтеки на стекле, оставленные неистовым ноябрьским дождем, то можно было бы подумать, что опять наступила весна. Он пересек комнату, то и дело натыкаясь на ее вещи, – брошенные на стул шарф и перчатки, стоящую на полу ученическую сумку с тетрадями, из которой выглядывал приоткрытый очешник, закатившийся в угол патрон губной помады. Его, всегда ценившего чистоту и организованность, этот артистический хаос на удивление не раздражал. Своим появлением она сгладила многие углы его мировосприятия, переключив внимание на нечто более важное и значимое…

Этим он теперь и жил.

Выйдя из дома и окинув взглядом еще притихшие после субботних бесчинств парижские улицы, Родион решил прогуляться пешком до трамвая «Т 3» – это был самый быстрый способ добраться до антикварного рынка в Сент-Уэне. Трамвай не заставил себя ждать – негромко постукивая колесами и поблескивая остекленными боками, он подхватил озябших пассажиров и покатил по рельсам на север.