Ладно. Всегда приходится чем-то поступаться. Прорвемся вместе на передовые рубежи, а там видно будет.

Только бы эта дурища не зачуяла подвоха! Она свой долг перед человечеством выполнит – не сжалится! Но я не Иисус Христос, и – слава тебе, господи, на этом!

Но она! И живут же такие растения на свете! А может, просто она взнервлена всякой блажью, и меня шизофреником сделать хочет? Ну, уж нет! Этого точно никогда не будет!

Или – боги лишили меня рассудка, решив построже наказать?

Хорошо, всемогущие, вызов принят – ваш покорный слуга перестал быть покорным.

29

Опять этот невротик что-то бормочет у клетки! Какая гадость, когда эксперимент ведет этот шибзик! И ещё он берется рассуждать, что предпочтительнее – быть существом разумным или дикой природой? Я повалился на спину и дрыгал лапами целую вечность. Если вы вдруг подумали, что я целовал вечность, находясь в такой позе, то вы просто не знаете наших обычаев.

Ах, если бы он знал, этот неумный двуногий, как страдает зверь! Как тоскует его душа! Так сильно страдать могут только малые дети…

Страдал ли ты, Угрюмый, так, как повсечасно страдаю я? Страдание тем сильнее, чем меньше возможности его открыто выказать. Я не верю страданиям поэта – пусть плачет и рыдает их слезливая муза, в сердце поэта полярный лед…

0, я тебя вполне раскусил, Угрюмый! Ты вопишь – назад, к природе. Закон джунглей для тебя сегодня важнее всех иных законов жизни. Но ты и предположить не можешь сейчас, на какие мучения ты себя обрекаешь! Ведь ты никогда не сможешь стать зверем до конца. А если бы и стал им, то ужаснулся бы тому, какая невероятная сила разрушения опрокинула бы твою душу!

Ты ослеплен безумной идеей владычества над сутью и кое в чем ты преуспел! Но страдать ты стал ещё сильнее!

Ты в тупике! Туда ли ты стремился? Назад пути оттуда не бывает… Путь один. И в начал пути нет невинности. Не к зверю или к ребенку, а к богочеловеку!

Это даже мне понятно, преподобной крысе…

Я уже давно знаю простую истину – чтобы достичь великой простоты и погрузиться во вселенскую гармонию, вовсе не надо перекраивать свою душу на звериный манер. Впусти в свою душу вселенную, пусть всё жаждущее и страждущее найдет приют там! И тогда тебе будет доступна великая простота.

И в этом – Истина. Этим путем идут все великие и достойные. Одни по сознательному выбору. Другие – безотчетно. И счастливы вовеки те, кто дошел…

Когда приходят подлые времена, и движущей силой выступают униженные и оскорбленные, ждать добра неоткуда. Именно они становятся орудием незрячим мести, и часто – в руках своих же мучителей.

30

Потери, потери, потери! Вся жизнь состоит из потерь…

Почему-то именно сейчас вспомнились похороны мамы. За гробом идут какие-то чужие люди. Я не страдал бы так сильно, если бы их было меньше…

Нет, они не страдали! И мне, страдающему, это доставляло невыносимое мученье! Зачем они шли за гробом не любимого ими человека – шли без жалобы и печали?

Почему они здесь? Сколько им лет? Кто старше и на сколько? Где они родились? Я не знал ответа ни на один из этих вопросов. Вопросов я им не задавал, и они сами ничего не говорили.

Мама хотела, чтобы её похоронили по-старому, и я пригласил священника. Но и этот, приглашенный мною, тоже не внушал мне доверия. Идет, скорбя. А сам думает, небось, сколько заплатят?

Иногда из памяти вдруг выплывал утлый челн, и я чувствовал, как слабенькие волны воспоминаний начинают биться о камеры моего сердца. Тогда я накрепко запирал их на все четыре замка и, осторожно прислушиваясь, ждал, пока волны улягутся, боясь вновь потревожить зыбкую гладь.

Чаще это случалось глубокой ночью, на изломе, часов около трех, когда до законного наступления утра остается не больше часа. Это психологический барьер надо научиться преодолевать. Как легко произносить – четыре часа утра! И как пугающе глухо звучит – три часа ночи…

В такие минуты волны превращались в настоящий шторм и грозили настоящим разбоем…

Но утром волны утихали, делались совсем ручными, и во всем четырехмерном пространстве моего сердца устанавливался долгожданный, хотя и хрупкий мир.

И никто больше в двери не стучался, разве что представитель мос-газа или соседка «дайтрирубля»…

…Но пришедшие той ночью стучали без остановок целый, наверное, час.

Однако к этому моменту надо ещё подойти.

В год смерти Сталина я пережил первый настоящий мой взрослый страх и ужас. Конец очереди был объявлен на улице Чернышевского.

Я пошел один, считая себя достаточно взрослым. Улица Чернышевского близко от Курского вокзала – выход на Садовое кольцо. Но никакой организованной очереди там не было. Шла огромная толпа, заполняя всю улицу и постепенно сгущаясь. Моё тело уже перестало быть моим – оно стало частью толпы, всё более плотной и мрачной. Мысли мои были об одном – не упасть!

Наконец, у поворота мне удалось пробиться к самому краю и вырваться на простор.

Из толпы доносилось безнадежно-истеричное – задавили-и-и-и!

Была глубокая ночь, но поезда метро ещё ходили.

Время, казалось, ушло в небытие, вслед за великим усопшим, и никак не хотело оттуда возвращаться.