В этот день я был особенно не в духе. Дождавшись, когда наш лаб дружной толпой двинет не обед, я, нарочно задержав Майю, послал ей за препаратами, пошел вслед за ней и уже там, в этой маленькой мрачной комнатке задвинул такую чушь, что и воспроизвести невозможно. Поток сознания шизоида в стадии полного распада личности! Я упоенно разглагольствовал на тему секса и любви, о ханжестве и пионерских идеалах, да ещё в таких выражениях, что и сегодня спина мокнет, когда вспоминаю об этом.

Но в те минуты я держался крепко.

Наоравшись до хрипоты и шершавой сухости в горле, будто я два часа жевал наждачную бумагу, я вдруг явственно разглядел перед собой два ошалелых глаза и щеки цвета прошлогодней побелки. Она вся тряслась от внутренних слез, но на этот раз всё же не заревела.

Я испугался – а вдруг она сейчас умрет? Тут вот, на рабочем месте, среди протухших препаратов? И хоронить её придется мне? А потом она восстанет из гроба, как панночка, схватит меня за мой противный гоголевский нос и с диким хохотом утащит меня в преисподнюю?

Ведь не захотел же я с ней остаться в раю!? Мой шалаш рассчитан ровно на одного субъекта.

И я тут же стал паинькой, заткнув фонтан красноречия тупейшей фразочкой: «Пардоне ммммуа! Май литтл гирл…»

Я чмокнул её в макушку и, опрокидывая стойки с препаратами, вывалился вон.

Таков был финал. Не ходите, дети, в Африку гулять…

С этого дня моё положение стало по-настоящему идиотским. Я, как нашкодивший школьник, укравший для нужд подпольной компании таких же сопляков пачку сигарет из кармана папашиных брюк, бегал и прятался, или, если не успевал сбежать, опускал глаза и едва не лопался от натуги, нечеловеческим напряжением воли сдерживая свою симпатическую систему, которая могла дать сбой в самый неподходящий момент.

Я боялся научиться краснеть…

Я, насквозь пропитанный дрянью предыдущих секс-экзерсисов, не смел и не хотел пачкать её, но и оставить в покое, сделав живую, обычную, в общем-то, женщину идолом, какой-нибудь там «прекрасной дамой» Блока, я также не мог и не желал этого мочь.

Как решить это уравнение с двумя неизвестными я не знал, хотя и желал этого до ломоты в суставах.

Тогда приходило тупое отчаяние. И я, отыскав где-то на задворках цивилизации побитую молью шляпу джентльмена, начинал поединок с большим когтистым чудищем, поселившимся в моей груди.

Я, без всякого сомнения, выглядел в глазах моих коллег суперидиотом, но это не мешало мне лихо отпускать шуточки в связи и по поводу всезахлестывающей эмансипации и угрожающе стремительного отступления маскулян по всем фронтам.

Признаюсь, это было весьма гадко. Теперь уже я не обещал себе новой жизни. Природа вечна, мы – тленны. Всё прочее – самообман. Человек – червь. Бог – истина, абсолютная полнота Бытия.

Но абсолютным было и моё чувство к этой маленькой негодяйке, так основательно устроившейся в хрустальном храме моей души! Священное вместилище, где всеохватно обитало моё эго, теперь было захвачено самозванкой! Нет, я не приглашал её в хоромы!

И теперь я делал всё, чтобы не стать её рабом, раз уж не удалось сделаться её властелином. Но – третьего не дано! Ты или царь, или – раб.

Любовь – Бог. Бог – Истина. Истина – в Любви.

Круг замкнулся. О, Дьявол и десять маленьких собачек!

Меж тем в нашем лабе распочались странные делишки. А именно. Милев вдруг «взял власть», а Ирборша, надменная всезнайка, вовсю плясала под его дудку.

У крыс началась эпидемия пневмонии, и никому до этого не было дела. И вообще, всем на всё хотелось потихоньку наплевать.

Оказывается, пока я утопал в своей бурной личной жизни, минула целая эпоха! Вчерашние «рехнутые от науки» спокойно себе перевоплощались в менеджеров собственного преуспеха. Дружно плюнем на идею, плюнем и разотрем!

Всё искусно научились «делать вид»: что весело, когда грустно, что можно заслушаться, когда несут пуд ахинеии. И прочее, и прочее и даже все эсэтэра…

Мы вдруг сделались веселыми ребятами!

Но это я потом узнал, что смеются чаще от страха, чем от веселья. Это типичная реакция мозга олигофрена. Когда на голову человеку падает кирпич, он смеется. Так он скрывает свой страх – а вдруг бы этот кирпич упал на его собственную голову?

Когда приходят последние времена, люди начинают очень много смеяться…

Почему так много смеются дети? Из страха перед большим и незнакомым миром.

19

Да, это было воистину счастливейшее время в нашей стае! Пасюк, активно проводя новые законы, в короткий срок укрепил порядок в нашем обществе, авторитет его был так высок, что даже самые высокопоставленные крысы склоняли головы и сгибались пополам, чтобы не задеть шляпу его величества.

Он жил, как говорил, говорил, как думал, думал – как должно было думать.

И кто в такого бросит камень?

Но – не долго музыка играла, не вечно длился карнавал…

Расплодились подлые, бог знает, откуда и какими ветрами это семя к нам занесло? Во всей полноте они явили миру свою красу, когда Пасюк уже был не у дел. Эти канцелярские крысы все случаи мародерства в стае повесили на него. Пострадавшие им дружно подпевали, хотя отлично видели, чьё именно рыльце в пушку.