Читаем Сердце бури полностью

– Не стоит. Пусть спят, всё узнают с утра. Потому что Камилю завтра придется нелегко. Бросить вызов Робеспьеру, а он не знает, что сказать.

Панис в ужасе смотрел на него:

– Господи, вы что, не поняли? Он ничего не скажет Робеспьеру. Камиль будет в тюрьме вместе с вами.

Луиза увидела, как тело ее мужа обмякло. Дантон опустился в кресло и остался сидеть, прикрыв ладонью глаза.

Два часа ночи.

– Я пришел, – сказал Ленде, – в надежде, что вас уже нет на месте. Бога ради, Дантон, что вы делаете? Вы намерены помогать им себя погубить?

– Я не могу в это поверить, – сказал Дантон, разглядывая умирающее пламя. – В то, что Камиля арестуют, ведь только днем я наблюдал, как они улыбались и дружески беседовали. О, законченный лицемер!

Луиза наскоро оделась. Она сидела в стороне от мужа, пряча лицо в руках. Она видела лицо Дантона, видела, как его воля и силы утекают. Слезы струились у нее между пальцами, но в глубине души ритмом отдавались слова: свобода, свобода.

– Я думал, мне позволят выступить перед Конвентом. Ленде, неужели никто не напомнил им, что Конвент должен согласиться на наш арест, лишить нас неприкосновенности?

– Разумеется. Робеспьер напомнил. На это Бийо ответил, что ничего не мешает получить согласие Конвента после того, как вы будете за решеткой. Они сильно напуганы, Дантон. Заперли двери и до сих пор ведут себя так, словно вы ворветесь в любую минуту.

– Но что он сказал, Ленде? Про Камиля?

– Мне было жаль его, – резко ответил Ленде. – Его растоптали. Поставили перед выбором. Бедняга, он счел, что ради республики для него важнее остаться в живых. Много же радости принесет ему такая жизнь.

– Марат был под трибуналом, – сказал Дантон. – Жиронда арестовала его, он предстал перед судом, но у них ничего не вышло. Трибунал оправдал Марата, и люди несли его по улицам на руках. Он вернулся сильнее, чем был.

– Да, – сказал Ленде.

Но в те дни, сказал он себе, трибунал сохранял независимость. Марат предстал перед судом – вы думаете, то, что они задумали для вас, можно назвать судом?

Вслух Ленде ничего не сказал. Он смотрел, как Дантон приходит в себя, как собирается с мужеством.

– Мне же не смогут заткнуть рот, верно? – спросил Дантон. – Меня могут арестовать, но молчать не заставят. Что ж, я готов с ними сразиться.

Ленде встал. Дантон похлопал его по плечу:

– Вы еще увидите, как я разделаюсь с этими мерзавцами.

Улица Марата, три часа утра.

Камиль начал говорить, чуть громче шепота, но легко, не запинаясь, словно высвободилась какая-то часть его мозга. Люсиль перестала плакать, она сидела и смотрела на него в том состоянии заторможенности, которое следует за сильным всплеском чувств. В соседней комнате спал их ребенок. С улицы не доносилось ни звука, в комнате тишина, только слышно было легкое шипение единственной свечи. Мы как будто одни во вселенной, подумала Люсиль.

– В восемьдесят девятом я думал, меня проткнет шпагой какой-нибудь аристократ. Я стану мучеником свободы, это будет прекрасно, и обо мне напишут во всех газетах. В девяносто втором я думал, придут австрийцы и пристрелят меня, все кончится очень быстро, и я стану национальным героем. – Он приложил ладонь к горлу. – Дантон говорит, ему все равно, что о нем подумают те, кто будет жить после нас. А я хочу, чтобы меня поминали добром. Впрочем, мне едва ли стоит на это рассчитывать, как думаете?

– Не знаю, – ответил Ленде.

– И после всего этого умереть обвиненным в том, что я неправильный патриот, обвиненным в контрреволюции – мне этого не вынести. Робер, вы поможете мне бежать?

Ленде помедлил.

– Уже поздно.

– Я знаю, что поздно, но вы мне поможете?

– Вряд ли, – мягко ответил Ленде. – Нас обоих принесут в жертву. Простите, Камиль.

У двери Ленде обнял Люсиль за талию.

– Ступайте к родителям. С утра вам здесь будет не место. – Внезапно он обернулся. – Камиль, вы это серьезно? Вы действительно готовы бежать? Не поплакаться мне в жилетку, а последовать моему совету?

Камиль поднял глаза.

– Нет, – сказал он, – не готов. Я вас проверял.

– Что проверяли?

– Не важно, – сказал Камиль. – Вы прошли проверку. – Он снова уронил голову.

Роберу Ленде было пятьдесят. Годы отпечатались на его суховатом лице чиновника. Любопытно, подумала она, и как это людям удается дожить до таких преклонных лет.

– Кажется, уже рассвело, – сказала Люсиль, – а до сих пор никого нет.

Она надеялась – надежда берет тебя за горло, заставляя сердце биться чаще, – что Робеспьеру удалось отменить решение, что он нашел в себе мужество, что он их уговорил.

– Я написала Кролику, – сказала она. – Я не стала тебе говорить. Просила вернуться, поддержать нас.

– Он не ответил.

– Нет.

– Надеется, что, когда я умру, он на тебе женится.

– Вот и Луиза так говорит.

– Что может знать об этом Луиза?

– Ничего. Камиль, почему ты прозвал его Кроликом?

– Людей до сих пор волнует, почему я прозвал его Кроликом?

– Волнует.

– Да просто так.

Она услышала внизу стук сапог по мостовой, окрик патруля. Возможно, обычный обход, как раз самое время. Сердцу свойственно обманываться.