Читаем Сердце бури полностью

Их приятель Бриссо стал депутатом: дорогой Бриссо, такой усердный труженик. Робеспьер домой не вернулся, он остался в Париже, где воссоздавал якобинский клуб, принимал в него новых депутатов, разъяснял им правила и процедуры дебатов, которые повторяли дебаты в Национальном собрании. Робеспьер усерден и прилежен, и все равно ему чего-то не хватает.

В день бойни на Марсовом поле Манон написала ему, предлагая укрыться в ее квартире. Ответа она не дождалась, а впоследствии ей рассказали, что Робеспьера приютила семья какого-то ремесленника, и теперь он живет у них. Когда критический момент так и не наступил, Манон почувствовала себя разочарованной и опустошенной. Мысленным взором она видела, как стоит перед войсками, видела, как обращается к национальным гвардейцам.

В провинции Манон с некоторым интересом следила за карьерой мсье Дантона и его друзей. С облегчением она узнала, что Дантон в Англии, и надеялась, что там он и останется. Однако до нее дошли новости, что, как только пошли разговоры об амнистии, Дантон прискакал обратно. Ему хватило смелости выдвинуть свою кандидатуру в Учредительное собрание, но во время одного из заседаний (так ей рассказывали) явился чиновник с ордером на его арест. Толпа, которая была готова поддержать адвоката в любом его начинании, засыпала чиновника оскорблениями и тумаками, а затем его отволокли в тюрьму Аббатства, где заперли на три дня в камере, предназначенной для Дантона.

Амнистия была принята, но избиратели раскусили Дантона. Потерпев поражение, тот вернулся в провинцию, вынашивать новые планы – теперь он решил, что хочет стать прокурором. Если повезет, его планам не суждено будет сбыться – не пришло еще время (Манон на это надеялась), когда Францией будут править головорезы.

Что касается будущего… ее раздражало, что безмозглые парижане снова встречают короля с королевой ликующими криками просто потому, что те поставили свои имена под конституцией. Как будто забыли годы жадности, тирании и предательское бегство в Варенн. Манон не сомневалась, что Людовик связан с заграницей, что война неизбежна. Так почему бы не нанести удар первыми? (Манон перевернула ткань, подхватила петлю, сделала узелок.) И мы должны сражаться как республиканцы, как Афины и Спарта. (Манон потянулась за ножницами). Людовика следует низложить. А затем казнить.

И тогда с господством аристократов будет покончено навсегда.

И каким было это господство…

Однажды, нанося визит знакомой аристократке в Маре, бабушка взяла ее с собой. Лакей представил их возлежавшей на диване разодетой старухе с глупым нарумяненным лицом. Из складок ее платья выскочил маленький песик и, подскакивая на кривых лапках, принялся их облаивать. Аристократка небрежно отмахнулась от собачонки и показала бабушке на низкий табурет. Почему-то в этом доме бабушку называли девичьей фамилией.

Сама Манон осталась стоять, взвинченная и молчаливая. Кожа на голове до сих пор горела от пыток, которым бабушка с утра подвергла ее волосы. Старуха заерзала на подушках и что-то проскрежетала повелительным, на удивление грубым голосом. Подталкиваемая сзади, Манон присела внутри жесткого выходного платья. Тридцать лет спустя она не могла простить себе этого реверанса.

Водянистые глазки оценивающе смотрели на нее.

– Набожная? – спросила старуха.

Песик затих, засопев у хозяйки под боком. Диванные подлокотники покрывал старый гобелен. Манон опустила глаза.

– Я стараюсь исполнять свой долг.

Бабушка беспокойно заерзала на табурете. Старуха, словно сидела перед зеркалом, расправила кружева на чепце и подвергла Манон допросу, задавая вопросы из школьного учебника. Когда та с деланой вежливостью удовлетворила ее любопытство, старуха осклабилась.

– Любишь сидеть за книжками? Думаешь, мужчинам нужна твоя ученость?

После того как с катехизисом было покончено, все еще стоя на ногах и ощущая головокружение от духоты, Манон была вынуждена выслушать перечисление собственных достоинств и недостатков. Фигурка уже сформировалась, заметила старуха, словно намекала, что когда она вырастет, то непременно растолстеет. Кожа желтоватая; впрочем, со временем может стать лучше.

– Скажи мне, милое дитя, – спросила старуха, – ты когда-нибудь покупала лотерейный билет?

– Нет, мадам, я не люблю азартные игры.

– Ишь ты, – протянула старуха, сжав ее запястье костяными тисками своих ладоней. – Пусть купит мне лотерейный билет. Пусть сама выберет номер и принесет сюда. Я думаю, у нее легкая рука.

На улице она жадно глотнула свежий Господний воздух.

– Я же не обязана к ней возвращаться? – Ей хотелось опрометью бежать к своим книжкам и разумным людям, которых она в них встречала.

Даже теперь, когда при ней кто-нибудь произносил слово «аристократка» или «титулованная особа», она вспоминала ту злобную старуху. И дело было не в кружевном чепце, не в тяжелом взгляде или грубых словах, а в пропитавшем все вокруг мускусном духе, отвратительном тяжелом аромате, который был бессилен заглушить (она это знала) сладкую вонь телесного разложения.