Читаем Сердца в броне полностью

— Вероятно, на рассвете автоматчиков в окопы подсадили. Боятся, как бы мы вылазку не сделали, — заме–тил он вслух. — Теперь к своим даже и ночью не пробраться, перехватят.

— Может, ударить по бугоркам осколочными, выкурить их из нор? —подсказал Горбунов.

— Не нужно. Одних выкурим, других вечером подсадят. Только зря шум поднимем. Сделаем вид, будто ничего не заметили.

В этот день гитлеровцы не осмелились атаковать танк. А когда солнце завалилось за горизонт, у переднего края фашистской обороны задвигались какие‑то тени.

— Кажись, идут, — доложил Останин, наблюдавший за противником. Горбунов тотчас же повернулся к пушке. Руки привычно легли на рукоятки маховиков механизма наведения, но Тимофеев остановил его:

— Огня не открывать, всем сидеть спокойно, — скомандовал он. И, помолчав, добавил, как бы объясняя свое решение: — Десяток немцев убить мы всегда успеем, а вот их огневые точки еще не все обнаружены. Наберитесь, хлопцы, терпения и молчите. Пускай думают, что мы ночью ушли. Все равно они с танком пока ничего не сделают. Чем они возьмут такую броню?

А гитлеровцы уже шли к танку редкой цепочкой. Некоторые, не выдержав, стреляли по смотровым приборам. Но танк не отвечал. Скоро они окружили его со всех сторон, взобрались на башню, били по броне прикладами, пытались ломиком открыть крышки люков и, наконец, на ломаном русском языке закричали:

— Рус, здавайс!

Экипаж молчал. Все сидели, не шевелясь, затаив дыхание, еле сдерживая накопившуюся злость. Горбунов наклонился к уху Тимофеева и прошептал:

— Не подорвали бы, сволочи…

— Не подорвут, им интереснее машину взять целой.

Всю ночь, до самого рассвета, продолжалась злобная карусель вокруг танка. Одни немцы приходили, ковырялись, ковырялись и, ничего не достигнув, уходили. Им на смену являлись другие, и все начиналось сначала. Ребята, когда над их головой устраивался дьявольский шабаш, только скрежетали зубами и сидели не шевелясь. Лишь изредка начинали терять терпение: то Останин, то Чирков делали попытки подняться к люку, чтобы приоткрыть его и швырнуть вниз гранату. Но Тимофеев решительно останавливал. Так всю ночь молча и просидели.

Когда опять рассвело, со скрипом завыли мины. Гитлеровцы вели огонь по переднему краю наших войск, а потом ударили по танку. Косматые шапки разрывов повисли совсем близко над КВ, комья мерзлой земли и разнокалиберные осколки забарабанили по броне. Едкий чад от сгоревшей взрывчатки пробирался внутрь танка. В нем стало угарно, как в душегубке.

— Боятся, что мы начнем ремонтироваться, ишь как сыпят, — заметил Останин.

С небольшими перерывами обстрел продолжался весь день. А ночью гитлеровцы снова стучали по броне прикладами, снова орали: «Рус, сдавайся!».

•

…Шли к концу четвертые сутки «железного плена». Отрезанные от своих товарищей, лишенные информации о происходящем танкисты тем не менее не пали духом. По–прежнему с пунктуальной точностью несли они по очереди свою вахту и были готовы к любым неожиданностям.

Люди жили обычной боевой жизнью.

— Подумаешь, — даже заметил как‑то Горбунов, — ничего особенного. Почти курорт. Только под наблюдением не врачей, а врага. Пехоте хуже. Мы тут за броней, как у бога за пазухой…

К исходу четвертых суток еще до наступления темноты шестеро немцев подползли к танку, у одного из гитлеровцев было ведро. Их заметил Останин и вполголоса передал Тимофееву.

— Товарищ лейтенант, поджигать решили! Давайте забросаем гранатами, иначе нам… — Тимофеев предупредительным жестом остановил его. В танке воцарилась напряженная тишина. Танкисты слышали сейчас биение собствецных сердец: тук–тук, тук–тук. Затаив дыхание, все ждали: вот–вот фашисты плеснут бензин.

Но командир уже принял решение. Знаками он велел приготовить гранаты и показал на люки. Товарищи поняли его: если зажгут, быстро открыть люки, забросать гитлеровцев гранатами, самим выбраться из танка и с боем отходить к своим.

— Не прикончим гитлеровцев гранатами — в рукопашной передушим, — еле слышно прошептал Тимофеев.

Но немцы почему‑то не спешили. Они остановились у машины, несколько раз обошли вокруг нее, о чем‑то гортанно споря, потоптались и вроде бы замолкли. Потом опять послышались голоса, все тише, тише, пока и вовсе не смолкли. «Что за чертовщина? — подумал Тимофеев и глянул в смотровой прибор. — А вдруг поверили, что танк брошен». Действительно, гитлеровцы уходили от танка. Несший ведро, длинный и сутулый фашист все время забегал вперед и бойко жестикулировал. Немцы, видимо, продолжали о чем‑то спорить.

— Отчалили, — шумно выдохнул Тимофеев.

— Пронесло, — в тон ему бросил Останин.

— А как же… — сплюнул Чирков. — Берегут добро. Зачем палить такую машину? Пригодится. Особливо, если, как они считают, мы драпанули.

Время шло своим чередом. Вернее не шло, а тянулось. Медленно и нудно. Хотелось подтолкнуть стрелки часов, заставить их идти быстрее. Но ускорить ход времени могло только освобождение из плена.