Читаем Семнадцать лет в советских лагерях полностью

Как-то вечером, выйдя из своей мансарды, чтобы, как обычно, провести вечер с мадам Кестер и ее дочерью, я неожиданно встретила у них посетителей. Боясь показаться нескромной, я хотела было вернуться к себе, но меня удержали, и я с трудом выдержала несколько часов, слушая, как хозяйки болтают по-русски с гостями – двумя пожилыми грузинками, которых сопровождал молодой, но уже склонный к полноте человек с типичной восточной внешностью. Мне объяснили, что юноша изучает в Париже медицину, а эти две дамы приехали из Тифлиса[1] его навестить. Таково было мое первое настоящее знакомство с русскими.

Дом в Париже на рю Вожирар, 148, где Сенторенс снимала комнату у Э. Кестер и О. Кировой. 2018. Фото Д. Белановского

После того вечера посетители из России стали заходить к мадам Кестер все чаще. Хотя с тех пор прошло много времени, я прекрасно помню приятную молодую супружескую пару Крыленко. Мадам Крыленко[2] работала в советском полпредстве. Это была женщина невысокого роста с невыразительной внешностью, а вот ее муж, статный мужчина, выдававший себя за американца, произвел на меня сильное впечатление. Неосознанно я постепенно вошла в этот славянский мирок, где каждый норовил привлечь к себе внимание. Наибольший интерес ко мне проявлял Фрадкин, молодой инженер, также работавший в советском полпредстве на рю Гренель. Черноглазый и не по годам седой, он выглядел очень милым, но вызывал жалость, поскольку был вынужден ходить с тростью: одна нога у него была немного короче другой. Он пытался за мной ухаживать, но я быстро его отвергла: в моих деревенских генах сохранилось отвращение к уродству и увечьям.

Радикальные перемены в моей жизни произошли в канун Рождества 1925 года. В тот вечер мадам Кестер устроила вечеринку, и в числе тех, кто еще не был завсегдатаем этого дома, мне представили улыбчивого молодого человека с приятной внешностью. Ему было около тридцати, звали его Алексей Трефилов. Он плохо говорил по-французски, и мы с трудом понимали друг друга. В этом блестящем, как мне тогда казалось, обществе меня считали хорошенькой, и я заметила, что Трефилов оказывает мне больше знаков внимания, нежели другим присутствующим на вечеринке дамам, что, разумеется, мне льстило. Останься я на семейной ферме, была бы сейчас вынуждена принимать ухаживания соседских крестьян, – думала я в свои восемнадцать лет и радовалась тому, что считала бесспорным успехом.

Ольга Кирова. Фото из газеты L’Ouest-Éclair. 1935

Эмма Кестер. 1921. РГАСПИ

Поднимаясь к себе на рассвете, я представляла свое будущее в розовых тонах и грезила о том, как торжественно вернусь в Мон-де-Марсан с мужем, который вызовет всеобщее восхищение. Очевидно, я слишком высоко воспаряла в своих мечтах, но, как я уже говорила, мне было всего восемнадцать лет. Я знала, что произвела впечатление на Трефилова, и не удивилась, когда 1 января 1926 года он пригласил меня на прием в советское полпредство. С трепетом в сердце я вошла в большой, залитый светом зал, полный людей. Впервые в жизни я ела икру и пила водку. Сейчас не могу сказать, оценила ли я их вкус. Неожиданно наступило всеобщее молчание: на эстраду вышел человек и принялся по-русски декламировать стихи. Это был молодой мужчина с крупными чертами лица, c буйной и вместе с тем аккуратно расчесанной шевелюрой. То, что он читал, звучало настолько эмоционально, что сидевшие рядом дамы то и дело утирали слезы. Я дождалась, пока раздадутся аплодисменты, и спросила Трефилова, как зовут этого господина. Он ответил, что это Маяковский.

Именно в тот вечер, провожая меня из полпредства на рю Вожирар, Алексей признался, что хотел бы познакомиться с моей семьей. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: он готовился просить моей руки. Сидя за туалетным столиком в своей комнате, я так воодушевленно пела, что соседка поинтересовалась, что происходит.

Алексей Трефилов. 1920-е гг. АВПРФ