Читаем Семибоярщина полностью

— Как думаешь, так и поступай, — еще раз повторил Аленин. — Я тебе больше не указчик.

— А дозволь, Дмитрий Ипатыч, тебя спросить, — пытливо сказал Яша. — Ужели ты-то теперь в Калуге останешься и в Москву не вернешься?

Аленин помедлил с ответом.

— Право, Дмитрий Ипатыч, вместе бы сейчас и поехали, — добавил Яша.

— Коли настанет время — и я поеду, — задумчиво ответил Аленин. — А покуда ступай один…

Отпустив Яшу, он почувствовал сильное утомление; сказывались два дня, проведенные в пути, пережитые затем волнения и передряги. Он повалился на постель и заснул. Но сон его не был спокоен. Мерещился обезглавленный труп «вора», его страшная голова с выпученными глазами, насаженная на кол, виделись ужасы свирепой резни во мраке ночи, озаренной зловещим кроваво-красным огнем факела в руке Марины, слышались вопли избиваемых татар. Он сам кричал во сне, бредил, беспокойно метался на постели.

Утром, когда он проснулся, голова его горела, горячее тело сковывала усталость. Мысли были вялы, вскипевшая накануне решимость иссякла, и всем существом владело одно желание — покоя.

Аленин захворал. Его скрутила огневица. Приятель его, боярский сын Алексей Наумов, заметив к вечеру его отсутствие, зашел его навестить. Аленин его не узнал. Наумов всполошился, позвал знахаря и принялся лечить Дмитрия. Болезнь затянулась.

Между тем в Калуге назревали новые события. У Марины родился сын, и радость ее была безгранична. Рождение «царевича» упрочило и выясняло положение матери «вдовы-царицы», сразу разрешив все тревожные вопросы. В соборной церкви, в которой с великим торжеством отпели «вора», так же торжественно совершено было через несколько дней, в присутствии толпы празднично и восторженно настроенных калужан, крещение «царевича», названного в честь «деда» Иваном. Калужане ревностно готовы были служить и прямить «внуку» Ивана Грозного. Самое понятие это оказывало на них волшебное влияние. К покойному «вору», к концу его бесславного «царствования», они успели охладеть и разочаровались в нем, так как, не являясь истинным царем, «вор» был груб, разгулен, корыстен, жесток. Сын его, родившийся среди столь тревожных событий, вызывал к себе сочувственное и жалостное отношение. Покойный «вор» представлял определенную отрицательную величину — ребенок давал повод к утешительным надеждам на светлое будущее. Словом, калужане охотно присягнули «царевичу», и положение «вдовы-царицы», на которую возлагалось правление от имени «царевича» до возраста его, вполне определилось. Таким образом, новый призрак законного государственного строя, и призрак более страшный, чем прежний, готов был снова увлечь за собой маловерный народ, напуганный тревожными слухами о насилиях, чинимых в стране поляками.

Таково было настроение калужан-простолюдинов. Бояре и сановитые люди калужского «двора» из недавних «перелетов» отнюдь не разделяли настроения народа. В личности «вора» они уже давно успели разочароваться. Приверженность ему тяготила. Нелепость его попыток завладеть престолом становилась очевидной. И поскольку совесть этих «царевых» слуг не погрязла в измене, угрызения совести мучили их. Появилось желание образумиться. Но пока «вор» был жив, не хватало смелости привести это желание в исполнение, то есть отстать от него, вернуться в Москву и в честной службе найти искупление былым грехам. Неожиданная гибель «вора» развязывала теперь руки. Оставалась, правда, «вдова-царица», но служить этой явной искательнице приключений с ее «царевичем» желания отнюдь не было. Поэтому, не разделив радости калужан по поводу рождения Ивашки, бояре князья Черкасский и Трубецкой, Бутурлин и Микулин, несмотря на сильное покровительство Заруцкого Марине, решительно отказались признать «царевича» и написали обо всем случившемся в Москву, принося раскаяние и готовность загладить вину дальнейшей честной службой. Эта «измена» бояр сильно навредила Марине: калужане задумались, решимость их прямить «внуку» Грозного стала колебаться, а вскоре, под влиянием новых событий, и вовсе рухнула.