– Достаточно, госпожа! Пусть те, кто не согласен с твоим решением, превратятся в прах под Зраком На-марна! Мы одобряем любой твой выбор! – заорали нестройные голоса, срываясь в надсадный хрип.

– Достаточно, – сказала Хармана и в последний раз взмахнула веером.

15

– Вспомните слова своей клятвы, – сказала Хармана, когда стихии воцарились на своих законных местах, провал в полу исчез, а светильник с фосфоресцирующей жидкостью собрался из осколков и повис на прежнем месте. – Каждый из вас давал ее, вступая в возраст совершеннолетия.

– Мы помним, госпожа, – сказал самый старший из Дюжины Сильнейших, прикладывая трясущиеся руки к сердцу. – «…И да проглотит могила любого из нас, кто возвысит свой голос против веления Хозяина или Хозяйки раньше, чем свершится святотатственная измена…»

– Мы помним, госпожа, – вторил старику высокий Гамелин в выпуклом нагруднике. – Мы нарушили клятву и пошли против твоей воли.

Хармана засмеялась. Совсем обычно, даже буднично, но веер прятать не спешила. «Неужели он еще понадобится ей, – недоумевал Герфегест, с показной безучастностью наблюдавший за происходящим. – Какова же должна быть сила их ненависти ко мне, если ради того, чтобы выказать эту ненависть, они готовы подвергнуть себя изощренной пытке гневом своей Хозяйки?» – спросил себя Герфегест, в недоумении взирая на Гамелина в желтом, который подошел к трону Харманы.

– Позволь мне выразить чистоту намерений новому Хозяину Дома, госпожа.

Хармана благосклонно кивнула.

Гамелин в желтом костюме с серебряной цепью на груди подошел к трону, на котором сидел Герфегест, поднял край его плаща и поцеловал его, припав на правое колено.

– Ты сделал правильно, Тенир, – шепнула Хармана.

Примеру Тенира последовали еще семь Гамели-нов. И только двое – те, что возмущались пуще остальных, по-прежнему стояли в неподвижности. Хармана делала вид, что не замечает их. Но когда последний Гамелин отошел от тронного возвышения с выражением крайнего облегчения, которое обыкновенно овладевает человеком после похорон заклятого врага, не замечать их уже не получалось. Неужто придется бросить на лезвия бородача в кольчуге и того плешивого недомерка, который обзывал Конгетларов трусами, похваляясь тем, что принимал участие в сожжении Наг-Туоля?

– Достойный Матагевд, любезный дядя мой, – вполне миролюбиво обратилась Хармана к первому – мускулистому бородачу в кольчуге. – Неужели мне стоит снова употребить мою власть, дабы в рядах Га-мелинов воцарилось прежнее единодушие?

Бородач в задумчивости почесывал затылок. Он не смотрел на Хозяйку, блуждая взглядом по прожилкам нефрита, из которого был сложен пол гостиной. Похоже, он не мог решиться ни на повиновение, ни на бунт, а потому застыл, словно осел, не знающий что предпочесть – овес или ячмень.

– Тот самый случай, когда правда дороже жизни, – шепнул Герфегест Хармане.

Хармана не ответила. Она была умна и не хуже Герфегеста понимала, что сила Гамелинов зиждется не только на ее магии, но и на искренности вассалов. Она осознавала, что в минуту ярости хватила лишку с запугиванием Сильнейших и отдавала себе отчет, что не сможет воспользоваться веером во второй раз. Вся ее магическая сила была вычерпана без остатка страшным и странным действом под сводами Нефритовой гостиной.

– Моя госпожа… Хармана, – начал бородач, – ты властна над моей жизнью. Это верно. Но я Гамелин и умру Гамелином. Путь Стали – это путь ясного довода. Путь Правды. Что бы ты ни делала – а твоя сила велика и гораздо превосходит мою, – тебе не доказать мне, что ты хочешь сделать Хозяином Дома достойного человека. И я не смогу, подобно остальным, поцеловать край его плаща и преклонить перед ним колени, пока не буду убежден в этом.

– Если тебе не достаточно моего слова, любезный дядя, скажи, что будет для тебя по-настоящему ясным доводом?

Плешивый Гамелин выступил-вперед. Ему было явно обидно, что. Хармана обратилась не к нему, а к Матагевду, который несколько уступал ему в родовитости, хотя и приходился дядей госпоже. Но не успел он открыть рот, как Герфегест встал и, сойдя с тронного возвышения, вынул из ножен меч.

– Пусть честный поединок станет тем ясным доводом, который убедит тебя, верный Гамелин, в том, в чем не может убедить тебя госпожа. Если ты сильнее меня, твой меч положит предел моей жизни, и все станет на свои места.

На Харману устремились взгляды, алчущие одобрения. И хотя покорившиеся Гамелины стыдились своего малодушия, сейчас им было не до этого. Смелость и откровенность Матагевда как бы искупила в одночасье всеобщую трусость. Плешивый – его звали Ламерк – тот вообще чувствовал себя героем. Разумеется, если бы спросили у него, он бы ответил то же самое.

Пальцы Харманы вжались в сандаловое дерево, из которого были выточены резные подлокотники ее тронного кресла. Она давно догадалась, к чему вел Ма-тагевд, самый сильный фехтовальщик Наг-Нараона. Она знала, что он хочет поединка,-но… Герфегест обернулся, бросив на Харману взгляд, исполненный любви и утешения. Он не даст себя убить после всего того, что произошло минувшей ночью.