После бурной вспышки гнев Мадлен стал остывать. Разве можно возмущаться чудовищем? В Кароль словно соединились хрусталь и металл: под обольстительной маской — ложь, эгоизм и жестокость. Наступило долгое молчание, как передышка в бою. Кароль открыла ларчик с американскими сигаретами. Мадлен уже взяла свою, дешевую и крепкую. Обе курили, сидя лицом друг к другу, и каждая прикидывала, скоро ли иссякнут силы противницы. Не лишенная спортивного духа, Мадлен честно признала, что проиграла первую партию. Однако чутье подсказывало ей, что она не должна рвать отношения с Кароль. Выход один: пойти на мнимые уступки, только тогда у нее останется хоть какая-то возможность изменить создавшееся положение. Мадлен скрестила руки и до боли стиснула их.

— Ах, Мадлен, — вздохнула Кароль. — Сколько я вам причиняю забот! Но позвольте заметить, что все шло бы гораздо лучше, если бы вы не вмешивались! Мне известно, что вчера вы виделись с Жан-Марком…

— Он сказал вам об этом?

— Разумеется!

Задетая за живое, Мадлен поняла, что Кароль одерживает верх.

— Еще он сказал мне, что дал вам точно такой же совет, — продолжала Кароль. — Стоит ли теперь упорствовать?

Мадлен удрученно опустила голову. Что делать? Она словно барахталась в густом тумане.

— Что же дальше? — вдруг спросила она.

— Мы с вами не так молоды и наивны, чтобы верить в вечные чувства. — Кароль сделала изящный жест. — Когда-нибудь Жан-Марк пресытится мною или же он наскучит мне. Мы расстанемся, обогащенные чудесными воспоминаниями. И тогда вновь водворится порядок, тот унылый порядок, который вы как будто цените превыше всего. Как видите, я не тешу себя иллюзиями. Это должно вас успокоить.

— Это удручает меня.

— Самое главное, чтобы это не удручало Жан-Марка. Он очарователен! И так вас любит! Еще немножко, и я начну ревновать!

Улыбнувшись, Кароль стряхнула пепел с сигареты. Халат ее распахнулся, обнажив круглое золотистое плечо. Мадлен вынуждена была признать, что женщина эта очень хороша, и именно поэтому ей хотелось сейчас ударить Кароль, унизить ее. Смеркалось.

— Совсем темно становится, — сказала Кароль.

Она протянула руку и зажгла лампу.

— Вы, конечно, остаетесь обедать с нами.

— Нет, — ответила Мадлен.

Ее мучало опасение, которое она не решалась высказать, чтобы не признаться в своем поражении. Наконец, пересилив себя, Мадлен выдавила:

— Жан-Марк умолял меня не заходить к вам. Я пообещала ему, но не удержалась… и…

— И вы не хотите, чтобы я говорила ему о вашем посещении? Ну, конечно, я вас понимаю!..

Мадлен явилась в этот дом как судья, а оказалась в унизительном положении просительницы. Все, что бы она ни предпринимала в последнее время, оборачивалось против нее. Она встала.

— Уже уходите? — спросила Кароль. — Хотя да, Филипп должен скоро вернуться. Так что, если вы не желаете с ним встречаться…

XXIII

Франсуаза повесила трубку и задумалась, стоя в гостиной: госпожа Борделе сказала, что Мирей заболела желтухой и не придет на урок русского языка. Желтуха — болезнь тяжелая. Уже вчера Мирей выглядела осунувшейся, лицо ее было землистым… Франсуаза решила на днях зайти ее проведать. Она легко ладила с Мирей, веселой, простой и бесхитростной. И все же сблизиться с ней по-настоящему не хотелось. У Франсуазы вообще не было подруг — только знакомые. И Маду не раз упрекала ее за это. В чем же причина? В необщительности Франсуазы? Застенчивости? Стремлении к одиночеству? Она чувствовала, что непохожа на сверстниц, живет как бы в другом измерении. Франсуаза взглянула на свои часики: двадцать минут пятого. Козлов придет около пяти. Она поспешила в свою комнату.

Почти тотчас появился Даниэль с папками, где хранил переписку, связанную с предстоящей поездкой. Эти приготовления так много для него значили, что Франсуаза не решилась огорчить брата и согласилась посмотреть его бумаги. Получив от Фонда Зелиджа подтверждение, что его проект одобрен, Даниэль написал в посольство Берега Слоновой Кости в Париже и в другие представительства этой страны, сообщая, что намерен выехать в июле. Франсуаза печатала эти письма, копии которых лежали в одной из папок. В другой были копии писем в различные фирмы, производящие фотоаппараты и кинокамеры. Даниэль не сомневался, что эти крупные предприятия соблазнятся рекламой, которую им сулила его экспедиция, и снабдят его всем необходимым. Однако до сих пор никто не ответил.

— Я еще написал фирме «Кодак». Посмотри и скажи свое мнение.

Даниэль сунул под нос Франсуазе письмо, которое она прочитала, дивясь предприимчивости шестнадцатилетнего корреспондента. На его месте она никогда не решилась бы писать о своих «будущих успехах», просить «ответить возможно скорее» и, «надеясь на положительное решение», заверять директора в «самых искренних чувствах».

— По-моему, ты хватил через край! — сказала Франсуаза.

— Если они не почувствуют, что я верю в свою затею, они в нее тем более не поверят.

— По-моему, они бросят твое письмо в корзину.

— Тогда я пойду к директору. Я часами буду торчать у его кабинета. В конце концов он меня примет…

Франсуаза вернула брату письмо.