Читаем Семья Эглетьер полностью

Мадлен сняла очки, сложила письмо и села в кресло у догорающего камина. Она была глубоко подавлена, но не удивлена. Во время последней поездки в Париж она почуяла какую-то неясную опасность, хотя и не могла бы сказать почему. Семья брата казалась все еще прочной, однако она уловила легкий запах тлена. Необычная рассеянность Жан-Марка, откровенное кокетство Кароль, многозначительные паузы в разговорах между ними. Тогда Мадлен с возмущением отбросила мимолетное подозрение, едва не обвинив себя в желании видеть повсюду зло. Но значит ли все это, что Жан-Марк любовник Кароль? Франсуаза застала их, когда они целовались, остальное — всего лишь предположения. Однако ясно, что если тридцатидвухлетняя женщина виснет на шее у двадцатилетнего юнца, то вряд ли она остановится на поцелуях. При одной мысли об этом Мадлен бросало в жар и дух у нее перехватывало. Она не жалела брата. Изменяя Филиппу, Кароль платила ему той же монетой. Но избрать партнером пасынка было дьявольской затеей. «Он рос у нее на глазах, она привила ему свои вкусы, и теперь, когда он достаточно созрел…» Франсуаза права: эта шлюха может погубить Жан-Марка, превратить его в жалкую тряпку. В отместку мужу или просто забавы ради. Бедный мальчик! А как страдает Франсуаза, как оскорблены ее честность, ее любовь к отцу, ее возвышенные представления о семье! Интересно, что она не побоялась написать обо всем этом прямо, тогда как полгода назад, сообщая о своем увлечении Патриком, она изъяснялась обиняками и малопонятными намеками. Кстати, она ни словом не упомянула о своем женихе. Во всем письме только посещение парикмахерской касалось лично Франсуазы. И тут Мадлен не могла не удивиться: Франсуазу интересует прическа! Почва уходила из-под ног. За надежными стенами дома Мадлен рычал мир чужих страстей, алчности, слез, чувственных наслаждений и кар, более страшных, чем муки ада. Опасности эти ужасали Мадлен и в то же время влекли. Нужно спасти Жан-Марка, поддержать Франсуазу! Но как? Этого она еще не знала. Но она придумает. Она явится в Париж как снег на голову! Конечно, это скажется на ее делах. Нельзя все время бросать дом, лавку… Мадлен пыталась убедить себя, что, прежде чем пускаться в путь, нужно принять какое-то решение, кое-что уладить, но тут же с грустью призналась себе, что ничто ее не держит в Туке, и поднялась наверх уложить чемодан.

* * *

В квартире стояла тишина. Даниэль сидел за столом и уже час мучился над задачей по тригонометрии. На два вопроса он уже нашел ответ, но к третьему не знал даже, как подступиться. Жан-Марк мог бы помочь ему, но, к сожалению, он не придет сегодня к обеду. Неплохо он устроился на улице Ассас! Даниэль посмотрел на часы — уже двадцать минут четвертого. Неужели единственный раз в неделю, когда у него есть несколько свободных часов, он должен корпеть над функциями и кривыми? Ему еще нужно дописать сочинение на тему: «Прокомментируйте строку из стихотворения Альфреда де Виньи „Люблю величие людских страданий“». Потом приготовить физику. Нет, ему никогда не справиться со всем этим! Разве что… Вдруг Даниэля осенило, он схватил тетрадь и ринулся в гостиную: «Позвоню-ка я Дебюкеру. Уж он-то наверняка знает».

Даниэль не ошибся. Охотно и чуть снисходительно Дебюкер продиктовал ему решение задачи:

— Ты же знаешь, старик, что направление изменения функции зависит от знака производной…

— Так!

— А тогда все очень просто. Вырази у и найди знак его производной у'. Получаем у' = косинус х-синус х. Усек?

— Так… так…

Через три минуты узел был распутан. Даниэль поблагодарил товарища, повесил трубку, еще раз просмотрел записанное и вздохнул с облегчением. На радостях решил позвонить Даниэле. Он не знал, о чем будет говорить с ней, но приятно было бы услышать ее голос, прежде чем он снова засядет за уроки. Впрочем, ее, наверное, нет дома. Если к телефону подойдет ее мать, он повесит трубку. Однако ответила Даниэла:

— Алло!

Словно в груди задели струну, и нежная нота задрожала в душе Даниэля.

— Алло! Это ты, Даниэла? Говорит Даниэль. Как дела?

— Да ничего.

— Что нового?

— Как будто ничего. А у тебя?

— Ничего особенного, — ответил он, усаживаясь в кресло и перебрасывая ноги через подлокотник.

Даниэль закурил сигарету и почувствовал, как его охватывает приятная истома. Он словно парил в облаках.

— Лоран дома?

— Нет.

— Ты одна?

— Да.

— Знаешь, нам сегодня столько задали! Лоран, наверное, говорил тебе! Задача по тригонометрии, сочинение, глава по физике! Просто одуреть можно!

— У меня только сочинение. Но зато такое занудное!

— На какую тему?

— Стиль Мольера в «Жеманницах» и «Мизантропе». Сравнить, объяснить… Словом, представляешь эту канитель…

Оба помолчали. Даниэль любил эти паузы. Он слышал далекое и в то же время такое близкое дыхание Даниэлы и представлял себе ее на другом конце провода, в углу дивана, видел ее прекрасные серо-голубые, почти раскосые глаза.

— Алло! Ты слушаешь? — сказал он наконец.

— Да.

— О чем ты думала?

— Ни о чем. А ты?

Даниэль чуть не ответил: «О тебе!», но удержался. Слишком глупо это звучит!