— Жизнь… она шагает! — подхватывал Карпуха Зуй. — Молотить до пасхи — эка что сказал! Да я даже и не помню этого.

— Тебе, конечно, и не упомнить, — отвечал Ананий…

И когда наступила весна, Никольским артельщикам не пришлось горячиться, надсаждаться, объявлять авралы и штурмы — они встретили ее во всеоружии: все было слажено и запасено глубокой зимой.

Времени до сева оставалось достаточно, — свободного времени, — и когда председатель сельсовета Изот выступил на заседании правления «Красного партизана» с небольшою, но убедительной речью о благоустройстве села, все согласились с ним, обещали помочь. В одну неделю красные партизаны отремонтировали ветхие колодезные срубы и журавли на Краснояре и на тракту, подправили покосившиеся кое-где ворота и заплоты, и перед избами в улицах посадили молодые березки, сосенки, черемуху, огородили их палисадниками… Домнич не пожелал отставать: его артельщики занялись посадками в Закоулке и Деревушке.

Спокон веку стояло Никольское голое на голом степном месте, — ни единого деревца, — только в Кандабае перед старой избой покойного Дементея Иваныча, в улице, огороженная палисадом, густо разрослась высокая черемуха и кустарник, — а теперь всюду вдруг появились эти самые загородки с тонкими, пока без ветвей, стебельками-палочками, будто воткнутыми в землю… Помнится, в давние годы по весне белым цветом распускалось ветвистое дерево в садике Дементея, и прохладный сладкий дух расходился по всему порядку. Теперь — через год-другой — черемуховый ветер будет веять из конца в конец деревни, пусть пока голой и пыльной в знойные летние дни. Скоро-скоро зашумят листвой березки, в зелень оденется Краснояр, Албазин, Закоулок…

— То-то браво станет! — восторгались бабы. — Что бы раньше придумать это!

— И теперь уже браво: бело по деревне от струганых прясел бело и чисто.

Изот ходил по деревне, с довольной улыбкой оглядывал белые кубики палисадников перед избами, — кубики ровной, как по линейке, грядой тянулись один за другим вдоль улиц.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Лето тридцать шестого года стояло ветреное и знойное. Сперва до Петрова, а потом и до Ильина дня ждали никольцы дождей, да так и не дождались. Соберутся у дальних хребтов над Тугнуем в зеленовато-синем небе тучки, пообещают пролиться на жаждущую сухую землю благодатным дождем, да и обманут — разойдутся в разные стороны, каждая сама по себе. Может, и упал где дождичек, — вон далеко-далеко провисли до самой степи темно-серые лохмотья большой тучи, пронизанные лучами спрятавшегося солнца, — может, и напоил где поля, только не здесь… Проходили стороной тучи, уносили надежды, никольцы вздыхали, с тревогой поглядывали в невозмутимое ясное небо:

— Эх, еще не поздно!

Порою отдаленный гром глухо рокотал где-то за хребтами, — опять, значит, стороной, как всегда, стороной.

Зеленели поля, хлеба шли в рост, но по сухмени не могли забрать полную силу; сушило, жгло их жаркое солнце, а при дорогах ветер покрывал седою пылью. Только и было дождя, что весной, после сева, когда хлеба по теплу быстро поднялись и радовали глаз, а потом, в пору цветения, ласкали взор фиолетовыми тучами пыльцы, несомой ветром по широкому разливу Тугнуя. Только и было дождя, что весной, но с той поры заколодило…

По-прошлогоднему ездил на своем велосипеде в поля председатель Изот — на Дыдуху, на Стрелку, на Кожурту и Модытуй; частенько выезжали туда Гриша, Епиха, Домнич, полеводы, бригадиры и качественники…

Своим чередом шла жизнь. Каждый человек был при деле, у каждого свои заботы. Грунька снова ушла в МТС, получила трактор, а Петрунька ее остался на попечении бабушки.

— Давно я с ребятишками не возилась, будто бы и отвыкла, — говорила соседкам Ахимья Ивановна. — Связал он меня по рукам, ревет, поди от жары животом мается… На огород зря не сбегаешь, а уж куда пойти — и не думай. Мать с отцом дома бывают редко: всё пашут, трудодни вырабатывают, а ты сиди…

Изредка, когда старуха выходила из избы, Петруньку брал на руки Аноха Кондратьич.

— Не реви, паря, — ласково щурился он на внука. — Вот мы их сейчас прогоним. — Он отгонял рушником облепивших ребенка надоедливых мух.

Возвращаясь, Ахимья Ивановна заставала старика с Петрунькой на руках, чмокающего губами, щекочущего внука редкой своей бородкой.

— И деду под старость нянчиться довелось, — смеялась она.

Старики попеременно укачивали мальца в зыбке, каждый забавлял его на свой лад… Аноха Кондратьич почти начисто отбился от колхозной работы, бригадир к нему перестал и заглядывать.

— Пущай молодые… а мне по закону все сроки вышли, — говорил он. — Мне бы сена корове своей накосить…

Лани-то травы было на Тугнуе, — артель возила не перевозила… всем сена досталось. А нынче? Помачки нету, не подымается трава, без сена насидимся…

Старик брал на конном дворе коня с телегой, ехал на ближайший увал, косил полынь, привозил целый воз, запасался… После обеда ложился на кровать, отдыхал, охал, жаловался:

— Поясницу ломит.

За последнее время здоровье Анохи Кондратьича сильно пошатнулось.