Читаем Семейщина полностью

Рассказчика то и дело перебивали громким смехом, веселым оживлением. А когда он кончил, старший конюх, сидящий рядом с ним, толкнул его локтем в бок:

— Значит, взял, говоришь, Полынкин тебя за жабры?

— За дело: не баламуть народ! — забормотал Ананий Куприянович, которого на солнце окончательно развезло.

В воротах показалась кучка людей. Все головы повернулись им навстречу.

— Легок на помине! — мотнул головою Мартьян Яковлевич.

Рядом с Гришей шагал высокий, в шинели, начальник Полынкин. Их окружали — Лагуткин, Епиха, Василий Домнич, Карпуха Зуй.

— Сколь начальства враз привалило! — воскликнул кто-то из Мартьяновых слушателей.

— Что у вас тут за собрание? — подошел первым Лагуткин.

— Да вот слушаем, — ответили ему.

Полынкин погрозил Мартьяну Яковлевичу пальцем:

— Агитатор!

В толпе пробежал смешок.

— Отдыхаем, — с напускной степенностью сказал Мартьян Яковлевич, — заходите, гостями будете.

— Мы как раз в гости к вам, — заговорил Лагуткин, — побеседовать… Кстати, и народу здесь порядочно, — он оглядел широкий круг Мартьяновой публики.

И собрание загадывать нечего, — подхватил Епиха.

— Вот это я и хотел сказать, — Лагуткин вытащил из кармана аккуратно сложенный газетный лист. — Все ли слышали, что говорилось на первом Всесоюзном съезде колхозников-ударников?

— Которые слышали, а которые, может, и не слышали, — подымая осоловелые глаза, за всех ответил Ананий Куприянович.

Над ним засмеялись.

— Не будем придираться к Ананию Куприяновичу, — сказал Лагуткин. — Он сейчас домой пойдет отдыхать… А мы займемся. Согласны? Прочтем и обсудим…

— Какие могут быть разговоры… Не все слышали, — загомонили вокруг артельщики.

Лагуткин стал развертывать газету. Епиха потянул Полынкина за рукав:

— Пойдем на второй двор.

Тот кивнул головою в знак согласия…

— Прошу внимания, — начал Лагуткин, — это надо знать каждому колхознику.

Он стал не спеша читать, на ходу разъяснять смысл прочитанного, и когда кончил, артельщики долго молчали. Каждый думал свою думу, — за душу взяли их простые, доходчивые речи на съезде, разворошили прошлое, разбудили воспоминания…

— Всех колхозников зажиточными… — наконец тихо сказал кто-то в глубине толпы.

6

Весенний сев в обеих артелях начался на редкость дружно. В поле выехали, едва подсохла грязь. И красные партизаны и закоульцы заранее подготовились к горячим дням. Нынче было больше опыта и порядка: за два-то года народ научился работать сообща, — больше машин, больше трактиров, на которых, в числе других, уверенно сидели за рулями свои же никольцы — Андрюха, Никишка и жена его Грунька. Одолела семейщина тракторную премудрость — и теперь ей под силу хоть весь Тугнуй распахать! Не только мужику, но, видать, и бабе по плечу та премудрость, — вон как ловко ездит Никишкина молодая женка, так и мелькает по увалам ее пестренький головной платочек… От бригады к бригаде, от стана к стану мчит на своей легковушке, стареньком фордике, начальник политотдела Лагуткин, толкует с бригадирами, с пахарями, с сеяльщиками, с трактористами и стряпухами. То он поможет Санькиным подручным доделать стенгазету на стане, то справится о ходе соревнования и умелой речью подзадорит и Карпуху Зуя и Ваньку Сидорова, будто подхлестнет бригадиров, — и еще спорее пойдет работа, и уж бегут бригадиры друг к другу, бегут к закоульцам, сверяют цифры дневной выработки, сличают проценты, саженкой обмеривают друг у дружки вспаханные загоны, заражают артельщиков своим пылом, нетерпением, желанием вырваться вперед остальных.

Писаные и неписаные договоры о соревновании множились день ото дня. Колхоз тягался с колхозом, бригада с бригадой, внутри бригад сосед подбивал соседа: «Ударник, говоришь? А ну!» Соревнование шло до самого низа, но оно шло и вверх. Из ближних и дальних, семейских и бурятских, колхозов приезжали гонцы-уполномоченные, привозили вызовы, в которых значились такие-то и такие-то пункты, и на каждый из этих пунктов надо было отвечать своими. За пунктами стояли дела, горячий и радостный ударный труд, десятки, сотни людей, впервые познавших новую эту радость, впервые увидавших свое доподлинное счастье.

Соревнование шло вверх, вширь, от колхоза к колхозу, от МТС к МТС, захватило весь район и оттуда будто побежало во все концы республики: Мухоршибирь перекликалась с Куйтуном, Тарбагатай с Бичурой, Бичура не осталась в долгу перед остальными, самыми отдаленными районами.

— Эвон они какие дела-то пошли! — встречая на полевых дорогах вершиого Мартьяна Яковлевича, улыбался Епиха.

— Шелухит семейщина! — кричал в ответ Мартьян и нахлестывал коня: полеводу нужно всюду поспеть.