Читаем Семейщина полностью

— Всё празднуете, — блеснув белками пронзительных черных глаз, сказал Цыган, — всё празднуете, душу себе разминаете… Поглядеть на каждого из вас: видать, совесть мучит… перевернуло вон как тебя, погорелец. Поди не сладко спится — загубленные-то середку точат. Кровь-то, она, брат, не скоро смоется. Поможет ли и праздник?

— Болтаешь, Цыган! — закричал Епиха. — Это на вас кровь: на Самохе, на Спирьке… на твоем Яшке! Вы начинали, вам и смывать ее!

— Прыткий какой! — ядовито рассмеялся старик и пошел прочь, но тут же обернулся и, как бы поддразнивая Епиху, кинул сердито через плечо: — Прав был бы, по-прежнему бы скалился, Погорелец. А то куда и зубоскальство твое делося, ишь как подтянуло тебя…

Не слушая, Епиха рванул дверь клуба.

«Лежачие… Хороши лежачие, язви их! — кипел он. — Наше обхождение он, вишь, как понимает: совесть, говорит, замучила… Будет, выходит, кисели разводить с ними!.. Лежачие!..»

И он решил: с этого дня станет прежним Епишкой. Пусть не думают вот такие, что он в чем-то перед ними виноват. Он поведет себя так, будто ничего не случилось.

Вечером, когда отшумел людный митинг и районное начальство отбыло восвояси, артельщики, оповещенные Епихой о срочном и важном заседании у него на дому, один за другим стали собираться в его избе.

Первым пришел Мартьян Яковлевич. Пошаркав ичигами у порога, он поздоровался, пожал руку хозяевам, сел непринужденно на лавку у стола:

— Еще раз здравствуйте, сватки. Зачем присоглашали? Не вина ли откушать? Дивья бы Епиха поставил! Да где ему поставить, — он вроде колхозного уставщика у нас…

Епиха смущенно крякнул, Лампея лукаво улыбнулась. Мартьян проницательно ухмыльнулся, хитро подмигнул:

— Если есть, живее ставьте… пока за столом сижу, тащи закуску, своячина!

— Поспеешь, — не выдержала Лампея, поворачивая к нему от печи разгоряченное красивое свое лицо.

— Ага, клюет!

В сенях загремела щеколда, кто-то зашаркал ичигами о голик, — в избу ввалился Олемпий Давыдович. Он не спеша снял шапку, покосился на голый угол, — перекреститься не на что, — не зная, что ему делать, малость потоптался у порога и уж потом только сказал:

— Здорово были.

Третьим пришел Корней Косорукий, затем подтянулись другие, позднее всех — Аноха Кондратьич.

Артельщики не раз бывали у Епихи, но, как и Олемпий, старики с непривычки спотыкались глазами о пустой передний угол и в нерешительности опускали занесенную для креста руку. Только Аноха Кондратьич, не смущаясь, торжественно перекрестился и с мимолетной улыбкой сказал Лампее:

— Бог-то все равно где, — увидит… С положенного-то места он у тебя, доча, улетел, чо ли?

— Вылетел! — удостоверил Епиха.

— То-то и видать…

— Вылетел в два счета, батька! — подхватил Мартьян Яковлевич.

— Эх вы, нехристи, язви вас… — адали братские, — добродушно заворчал старик.

— У братских, у тех цельная юрта золоченых бурханов, — заметил Егор Терентьевич.

— Ну, значит, наши перещеголяли и братских: хуже их…

— Давайте-ка лучше садиться, — остановил велеречивого тестя Епиха.

Лампея уже вытащила из печи и поставила на стол сковороду с бараниной. Грунька принесла из погребицы огурцов, расставила чашки, бабка Алдошиха принялась хлопотать у самовара.

— Срочное и важное собрание? — вопросительно хихикнул бывший председатель совета Аника, заметив, как Епиха раскрыл стенной шкафик и взялся за горлышко зеленой литровки.

Мужики обрадованно приподнялись, спешно закрестились, стали рассаживаться.

— Я сразу смекнул! — мотнул головою Мартьян Яковлевич и кинул в рот двумя пальцами кургузую свою бородку.

— Не выпил, а уже закусываешь? — поглядел на него Епиха.

— Не терпится…

— Какое ж это собрание все-таки? — исподлобья оглядев стол, спросил Егор Терентьевич.

— В самом деле? — поддержал Василий Домнич.

— Очень простое и очень, я полагаю, важнецкое, — наполняя стаканчики, ответил Епиха, — кончили мы сегодня наш первый колхозный год? Кончили. Да как еще кончили! — Он встал с поднятым лафитником в руке. — Умеют артельщики работать? Умеют! Мы доказали всему миру, всей семейщине — сообща лучше, сытее жить, мы доказали им, что «Красный партизан» может и будет крепнуть и расти… Есть ли у нас голодные, обиженные? Нет таких! Вот какой сегодня день. А второе: сегодня советская власть наша стала на год старше. И… давайте, товарищи, выпьем за советскую власть и за родной колхоз. Да здравствует наша колхозная дружба, — чтоб жить нам без обид, умножать хозяйство, достатки!..

— Ловко придумал! — перебил восторженно Викул Пахомыч и первый, не удержавшись, опрокинул стаканчик в рот.

Артельщики зачокались, закряхтели.

— Чудо! не дал договорить! — обернувшись к Викулу и усаживаясь, хозяин последовал примеру гостей. — Да здравствует еще раз наш колхоз и все колхозы советской земли!

Одобрительно пророкотали артельщики — и торжественная минута ушла. Зазвенело стекло, застучали вилки, ножи, — гости вплотную принимались за выпивку и закуску.

— Осенью, оно это самое дело… осенью и у воробья пиво, — норовя поддеть на вилку кусок баранины, задергался Корней Косорукий.

— Да, доходец! — вставил Василий Домнич.