Читаем Семейщина полностью

Невиданным ливнем промыло от Майдана к околице глубокий, в сажень, овраг, с сопок скидывало в речку потоками вымытые с пашен колосья, листву осинника и березняка. В овраге, запутавшись в упряжи, погибла лошадь, ниже села, на Тугнуе, ветром и водою повалило ветхую мельницу.

Напасть многих застала в полях, в степи, на Майдане, исколотила градом, — никто почти не успел убежать от вихревого налета. Водою у Майдана закрутило насмерть чьего-то мальчонку, — не скоро нашли его потом в овраге…

Бежали никольцы в поля: глядеть, много ли хлеба побил град, положила непогода. У некоторых начисто сбило всю пашню, словно кто ладошкой сверху припечатал…

И ввечеру под окошками уже слышался гнусавый голосок Димихи, — она напоминала никольцам о божьем гневе, о грядущей, еще более ужасной, каре за вероотступничество, повторяла свою притчу.

А на другой год после великого града пал великий мороз. Случилось это после успенья, в начале страды. Звездной ночью накатил холод, померзли в степи овцы, и, проснувшись поутру, увидели никольцы белую, будто подкованную, землю во дворах, на улицах, сивые хлеба по склонам сопок… У многих тогда весь урожай погиб на корню. Однако иным и пофартило: у Егора Терентьевича и Анохи Кондратьича, к примеру, ни одного зерна не пропало.

И снова по тому случаю всплыла в памяти Димихина сказка, и многие считали месяцы, оставшиеся до предреченного конца. Сходясь у колодцев, перепуганные бабы говорили:

— Когда у нас такая бедынька приключалась? Да никогда, ни в жисть!

Коротка бабья память: не они ли костили свою местность из года в год, называли ее гиблой, когда падал внезапный мороз и губил хлеба? Не они ли поговорку сложили: «Мороз не побьет, так всякое дойдет»? Почему же теперь, выбрасывая с гряд прихваченные инеем огурцы, они забыли об этой поговорке? Видно, кому-то надо было, чтоб поверили люди, что беда приходит на деревню впервые, а если и не впервые, то такого бедствия раньше господь все же не допускал.

Но что бы там ни случалось, кроме действительных народных бедствий, председатель Алдоха требовал налоги, — отдай ему продналог и хлеб осенью ссыпай. Обходя дворы, Николай Самарин повторял одно и то же:

— Борьба за хлеб — борьба за социализм!

Крепыши пускались во все тяжкие, чтоб продналогу себе сбавить, показывали сельсовету меньший посев, чем был у них на самом деле. Но разве Алдоху проведешь? Он самолично ездил по полям, обмерял пашни саженкой.

— Утайщик ты! Злостный утайщик! — набрасывался он то на того, то на другого. — Знаешь, что нынче за утайку причитается по закону?!

Нет, что б там ни говорили, — беспокойная, неуютная, постылая жизнь приспела. Так рассуждали меж собою справные мужики в дни, когда особенно поджимал их досадный председатель Алдоха. Не от этой ли постылой жизни стал пошаливать народ? Никогда так-то не было, чтоб боялись никольцы в одиночку под вечер в Завод выезжать. А теперь приходится опасаться, искать себе попутных, а может, и винтовку в сено запихивать. Сильно пошаливать начали по тракту. Сперва-то было еще ничего, но потом оказалось, что орудуют окрест не одна, а целых три разбойничьих шайки. У кого воз с кладью в лес завернут, у кого деньги отымут, а кому и голову срубят. Лошадей было уведено — не счесть. Конная милиция из волости гонялась неделями за разбойниками, и звали тех разбойников: бандиты. Вскорости же и бандитские главари стали известны. В соседнем Хараузе, — и так-то через него лучше ночью не ездить: аховый хараузцы народец, — объявился атаман-головорез Вахря, а с ним три товарища. В Харашибири дороги обшаривали Гавря с Алифаном. А из Никольского в лес убежал с винтовкой бывший солдат Стишка, и припарились к нему до десятка человек, и все вооружены.

Что только не вытворял Стишка над никольцами, но всего пуще доставалось от него представителям власти. Попал к нему уполномоченный в руки, — живым не отпустит. Попался сельсоветчик, — висеть ему на осине. Однажды ночью налетел Стишка со своей оравой в деревню, дотла разорил кооперацию… Наутро Василий Домнич нашел во дворе кооператива убитого сторожа, а в лавке все расхищено, раскидано, перетоптано, и касса взломана и пуста.

Бесшабашно орудовал Стишка, но умел вовремя от милиции в хребты скрываться. Страшно было последний месяц, особенно после ограбления кооперации, ночью по улице пройти, — так и чудится, будто кто подкарауливает тебя.

2