Читаем Семейщина полностью

— Тебе дедушка Ипат прийти велел, — без околичностей, даже не здороваясь сказал Астаха:

— Уставщик Ипат? А на что я ему сдался? — удивился Спирька.

— Ничего, паря, не докажу, только велел беспременно.

Спирька с досадой кинул работу: что-что, а ослушаться Ипата Ипатыча он не решался, да и любопытство разбирало его: зачем это он уставщику понадобился вдруг?

Ипат Ипатыч встретил Спирьку отечески ласково, провел в горницу:

— Садись, Спиридон Арефьич, гостем будешь.

Ласковый прием уставщика льстил Спирьке — как своего приглашает, и то… с чего ему чужому-то быть? Спирька улыбнулся:

— Я думал, ты позвал меня жучить за что ни на есть… Мягкая улыбка сползла с губ в пушистую бороду уставщика:

— Ежели мы друг дружку жучить зачнем, совсем оседлают нас чужаки-нехристи… Вот приехал один… Можа, слыхал?

— Астаха сказывал: учитель… Я на сходе не был, недосуг.

— По тому случаю и позвал тебя, — уставился Ипат Ипатыч хитрыми глазами в Спирьку, — об учителе и разговор у нас пойдет. Ты то возьми в толк: приехал городской грамотей… за ним школа… всех нас заставят школу рубить, спину гнуть. Когда и на себя робить станем!

— И то сказать, — неопределенно поддакнул Спирька, еще не понимая, куда клонит уставщик.

— За школой еще чего строить придумают, — продолжал с расстановкой уставщик, — от них всего жди. Этак, паря, нашего брата скрутят, спаси и помилуй! Я так думаю: школу рубить приневолят раньше всего справных мужиков, у кого коней вдосталь — бревна возить. Ты вот, к примеру, к вёшной сейчас облаживаешься, а тебя на Косоту за лесом погонят… Как это?

— Так я и поехал им! — вскинулся Спирька.

Уставщик понял, что он попал в точку: хозяину вставали поперек дороги, и он, хозяин, не дозволит мотать из него жилы… он уже сжимает кулаки.

— Вот так-то и каждый, другой-третий, и все мы, — делая вид, будто он ничего не заметил, продолжал Ипат Ипатыч. — А кому охота? Да никому неохота попусту горбиться! Чего ради? Жила семейщина века без учителей, без школ, лихоты от этого не видала…

— Значит, не учить ребятишек? — слегка насторожился Спирька.

— Пошто не учить! Разве мы не учим? — встрепенулся от неожиданности Ипат Ипатыч. — В лучшем виде учим. Только от городского грамотейства жди разора и бед великих. За это ли ты партизанил, кровь свою лил? Ты за богатство, за сытость, за крепкий свой двор жизни не жалел, а не за то, чтоб сели тебе на голову, начали понужать по спине чумбуром… Так я говорю?

— Так, вестимо, так… — Спирька сидел с расширенными глазами: пастырь говорит то, что он, Спиридон, передумал тысячу тысяч раз, точно в душу глядел уставщик и читал как по книге.

— За сытость, за благочиние, за достаток, — тем временем бубнил Ипат Ипатыч, — ты ничего не жалел… батьку положил, — он на секунду отвел глаза в сторону, — так должен ли ты теперь всем этим попуститься?

— Не попущусь!

— И никто не согласен. Ты вот что… С партизанами потолкуй, как они? Дружно-то взяться — и отменят эту школу. Тебя-то они послухают! Уставщик для них теперь не указ, а ты!..

Спирька улыбнулся: снова его возносили до небес, снова сам Ипат подтверждает его силу.

— Пусть партизаны свой приговор против учителя и школы напишут. Стариков могут и не послушать, наперекор власть сделает, а партизаны — особая статья. Партизаны для этой власти… как захотят, так и повернут.

— Потолковать бы можно, почему не потолковать, — замялся Спирька.

Ипат Ипатыч понял:

— А ты гулянку дома устрой, всех дружков-партизан собери… Самогону, — ты насчет этого не сомневайся, — Астафей Мартьяныч доставит тебе. Сколь хошь самогону и барашка на закуску, — за этим дело не станет. Дело общее и расход общий, одному тебе тратиться на угощенье не дадим… Только это, гулянку-то, скорее надо… До Мартьяна…

— Ладно, — сказал Спирька и поднялся с лавки.

3

При поддержке Егора Терентьевича и Анания Куприяновича молодой учитель работал не покладая рук. Он уже побывал в Заводе, привез оттуда десятка три букварей, в горнице Анания были рядами поставлены столы и скамьи, и по утрам двадцать шесть светлоголовых малышей рассаживались на длинных этих скамьях… все открывали буквари, учитель ходил по рядам, заставлял читать буквы, ободрял робких…

Из Завода он привез тетради, карандаши, чернила, ручки. Ребятишки были снабжены всем необходимым, и даже черная классная доска висела на стене горницы. Правда, в кармане после двух поездок в Завод не было уже золотого, но это не тревожило его ничуть. Лично он был обеспечен питанием в семье Егора Терентьевича и получал к тому же харчи от родителей-доброхотов. Главное не в этом: цель достигнута, ученье началось.

Заставленная столами и скамьями, просторная горница Анания Куприяновича казалась тесной, большая печь, выдавшаяся чуть не до середины комнаты, явно мешала, но Романский мирился с этим. «Временно!» — говорил он себе.