В нем обитали всего лишь один старик, шесть женщин и семь детей. Разозлившись, что не встретили активно враждебного, полноценного противника, отряд стер лагерь с лица земли и перерезал горло беспомощным жителям. Даманийе на вершинах гор ничего не видели и не слышали, пока не стало слишком поздно; но после этого они в ярости настигли убийц на обратном пути и перерезали их почти до последнего. Чтобы довершить свою месть, они напали на форт гарнизона, теперь ослабленный, взяли его первым жестоким штурмом и не брали пленных.

Мы были уже в седле; и в десять минут погрузились и поравнялись с Гадир эль Хадж, первой железнодорожной станцией к югу от Маана на прямой дороге к Аба эль Лиссану. Одновременно мы выделили небольшой отряд, чтобы он пересек рельсы прямо над Мааном и создал отвлекающий фактор с этой стороны. Наибольшую угрозу они должны были создать огромным стадам больных верблюдов, жертв палестинского фронта, которых турки пасли на равнинах Снобека, пока они не становились снова годными к службе.

Мы рассчитали, что новости о несчастье при Фувейла не достигнут Маана до утра, и что они не смогут убрать этих верблюдов (в случае, если наш северный отряд упустит их) и снарядить освободительную экспедицию до наступления ночи; и, если мы тогда атакуем подходы к Гадир эль Хадж, они, возможно, отвлекут подкрепление в ту сторону, и, таким образом, пропустят нас в Акабу нетронутыми.

В надежде на это мы упорно ехали через плывущее марево до наступления дня, и тогда спустились к рельсам и, освободив их длинный отрезок от охраны и патрулей, начали с многочисленных мостов захваченной части. Маленький гарнизон Гадир эль Хадж бросился на нас с храбростью неведения, но дымка зноя ослепила их, и мы прогнали их с поражением.

У них был телеграф, и они могли уведомить Маан, который, кроме того, не мог еще раз не услышать грохот наших взрывов. Нашей целью было поразить врага в ночи, когда они не найдут людей, зато найдут множество сломанных мостов, так как мы работали быстро и причинили большой ущерб. В пазухах отверстий для орошения было заложено по три-пять фунтов гремучего студня. Мы, взорвав наши мины короткими запалами, разрушили арку, разбили пирс и спалили боковые стены за шесть минут, не больше. Так мы разрушили десять мостов и множество рельсов, на чем закончили подрывные работы.

После заката, когда наш отряд был не виден, мы проехали пять миль к западу рельсов, чтобы перекрыть их. Там мы развели костры и испекли хлеб. Однако не успели мы приготовить еду, как приблизились три всадника и сообщили, что длинная колонна новых войск — пехота и артиллерия — только что появилась у Аба эль Лиссана из Маана. Даманийе, расслабившимся после победы, пришлось покинуть свои земли без боя. Они были в Батре и ждали нас. Мы потеряли Аба эль Лиссан, блокгауз, перевал и контроль над дорогой на Акабу без единого выстрела.

Впоследствии мы узнали, что это нежданное и непрошеное рвение турок было случайным. Батальон подкрепления в тот самый день достиг Маана. Новости об арабской демонстрации против Фувейла прибыли в то же самое время; и батальон, как нарочно, уже обеспеченный транспортом на дворе станции для следования в бараки, спешно укрепили отрядом артиллерии и несколькими верховыми, и он двинулся прямо, в качестве карательной колонны, чтобы спасать предположительно осажденный пост.

Они оставили Маан в середине утра и спокойно шли по автомобильной дороге, исходя потом на этой южной жаре после родных черкесских снегов, жадно напиваясь у каждого источника. Из Аба эль Лиссан они взобрались в гору к старому блокгаузу, который был пуст, не считая молчаливых грифов, летающих над его стенами на тяжелых крыльях. Командир батальона испугался, не слишком ли это зрелище подействует на его молодых солдат, и отвел их к придорожному источнику у Аба эль Лиссан, в узкую извилистую долину, где они мирно встали лагерем на ночь.

Глава LIII

Такие новости встряхнули нас. Мы мгновенно перебросили наши сумки через верблюдов и выступили через волнистые холмы этого края Сирии. Горячий хлеб остался у нас в руках, и, пока мы ели, к нему примешивался вкус пыли, поднятой нашей большой армией, пересекающей дно долины, а также привкус странного резкого запаха полыни, растущей по склонам. В душном воздухе этих горных вечеров, после долгих летних дней, все вокруг сильно ударяло по чувствам; и, маршируя большой колонной, как сейчас, передние верблюды задевали ароматные, нагруженные пылью ветки кустов, душистые частички от которых поднимались в воздух и долго висели, как туман, насыщая запахами дорогу тем, кто шел позади.

Склоны были чистыми, с острым запахом полыни, и впадины поражали богатством своей растительности, более сильной и роскошной. Наш ночной переход как будто проходил через возделанный сад, и это разнообразие было частью невидимой красоты цветущих берегов. Звуки тоже были очень ясными. Ауда где-то впереди затянул песню об армии, идущей в бой, и люди иногда ее подхватывали, с величием, трогающим сердце.