Читаем Семь столпов мудрости полностью

Он был вторым человеком среди абу-тайи, был богаче и имел больше приближенных, чем Ауда, и больше любил радости жизни. У него был домик в Маане, собственность (и, по слухам, скот) около Тафиле. Под его влиянием военные отряды ехали бережно, в тени, чтобы прятаться от свирепых солнечных лучей, и с бутылками колодезной воды в седельных сумках, чтобы освежаться в пути. Он был мозгом на племенных советах и направлял их политику. Его беспокойный, критичный ум нравился мне; и часто я обращал его интеллект и алчность на свою сторону, прежде чем выдвинуть новую идею.

Долгий совместный поход сделал наши умы и тела партнерами. Нетвердая цель была у нас в мыслях днем и ночью; сознательно и бессознательно мы тренировали себя, сокращая нашу волю до единственной цели, которая часто поглощала эти странные минуты разговора у вечернего костра. Вот в такой рассеянности мы пребывали, в то время как тот, кто готовил кофе, вскипятил его, подстелил на земле ковриком пальмовое волокно, чтобы поставить котелок и разлить (если земля попадала в чашку, это считалось дурным тоном), когда от тенистых дюн к востоку от нас послышался выстрел, и один из аджейлей с криком повалился в центр круга, где был зажжен огонь.

Мохаммед своей большой ногой закидал огонь песком, и в кромешной тьме мы свернулись за берегами, поросшими тамариском, и разбились на группы, чтобы достать винтовки, в то время как наши внешние пикеты начали ответный огонь, торопливо целясь на вспышки. У нас в руках были неограниченные боеприпасы, и мы не стеснялись их показать.

Постепенно враг затих, возможно, удивленный нашей подготовленностью. Наконец, он прекратил огонь, а мы продолжали, прислушиваясь, не готовится ли атака с нового места. Полчаса мы лежали мирно и тихо, не считая стонов и, наконец — агонии того, кто был сражен первым выстрелом. Больше мы терпеть не могли. Заал вышел разузнать, что делает враг. Еще через полчаса он сообщил нам, что никого не осталось в пределах досягаемости. Они ускакали: их было около двадцати, на его авторитетный взгляд.

Вопреки заверениям Заала, мы провели беспокойную ночь, и утром перед рассветом похоронили Ассафа, нашу первую жертву, и двинулись на север, держась дна впадины с песчаными холмами, в основном слева. Мы ехали пять часов, и затем остановились позавтракать на южном берегу большого русла, сбегающего в Сирхан с юго-востока. Ауда сказал мне, что это были устья Сеиль Феджра, долины, исток которой мы видели в Сельхубе, и по руслу которой следовали прямо через Хоуль.

Пастбище было лучше, чем в Арфадже, и мы позволили своим верблюдам поесть четыре дневных часа — дурная практика, так как пастись в дневные часы им не было полезно. Тем не менее, мы наслаждались в тени одеял, наверстывая те часы сна, которые упустили прошлой ночью. Здесь, на открытом месте, исключающем возможность приблизиться неожиданно, не было опасности быть потревоженными, и выказанная нами сила и скрытность могли обескуражить невидимого врага. Мы желали сражаться с турками, а это внутриарабское дело было пустой тратой сил. Днем мы проехали двадцать миль к группе четких, твердых, песчаных холмов, закрывающих открытое место, достаточное для нас, и возвышающихся над окружающей местностью. Мы остановились там, не желая новой ночной атаки.

На следующее утро мы прошли быстрым маршем пять часов (наши верблюды ожили после вчерашнего отдыха) в оазис — впадину с низкорослыми пальмами, кустами тамариска здесь и там, водой в изобилии на глубине около семи футов, вкуснее, чем вода Арфаджи. Но это тоже оказалась «сирханская вода», сносная для первого питья, но мыло в ней не мылилось, и после двух дней в закрытой посуде она приобретала противный запах и вкус, портивший аромат кофе, чая или хлеба.

По правде говоря, вади Сирхан надоедала нам, хотя Несиб и Зеки все еще разрабатывали планы растениеводства и освоения этих земель для Арабского правительства, когда они его установят. Такие скачки воображения были типичны для сирийцев, которые легко убеждали себя в возможностях будущего, и так же быстро им удавалось спихивать на других свои текущие обязанности. «Зеки, — сказал я однажды, — твоя верблюдица вся в чесотке». «Увы, увы, — согласился он скорбно, — вечером, как только зайдет солнце, мы смажем ее кожу маслом».

На следующем переходе я снова упомянул о чесотке. «Ага, — сказал Зеки, — это навело меня на мысль. Что ты думаешь о Государственном ветеринарном департаменте в Сирии, когда Дамаск будет наш? У нас будет персонал из умелых хирургов, вместе со школой практикантов и студентов в центральном госпитале, или, скорее, в центральных госпиталях, для верблюдов и для лошадей, и для ослов, и для скота, даже (почему бы нет?) для овец и коз. Будут научные и бактериологические отделы, чтобы проводить исследования универсальных лекарств от болезней животных. А как насчет библиотеки иностранных книг? А окружные госпитали, подпитывающие центральный, а разъездные инспектора…» При горячей поддержке Несиба он разделил Сирию на четыре генеральных инспектората и множество субинспекторатов.