После наступления темноты мы тащились три часа, добираясь до вершины песчаного гребня. Там мы с благодарностью заснули после тяжелого дня с раскаленным ветром и пылевыми бурями, когда блуждающий песок жалил наши обожженные лица, а при больших порывах ветра скрывал из виду дорогу и уводил наших ноющих верблюдов в разные стороны. Но Ауда беспокоился о завтрашнем дне, так как, если еще раз придет горячий встречный ветер, он задержит нас на третий день в пустыне, а у нас не остается воды; итак, он поднял нас рано, и мы шли по равнине Бисайта[76], прозванной так в насмешку, за огромные размеры и ровную поверхность, до рассвета. Под ногами обожженный на солнце кремень был темным после восхода — отдых для наших слезящихся глаз, но горячая и трудная тропа для верблюдов, некоторые из них уже сбили ноги и хромали.

У верблюдов, выросших на песчаных равнинах Аравийского побережья, подушечки на ногах были нежными, и если таких животных вдруг вели в долгие походы в глубь страны по камням или по земле, сохраняющей жар, они обжигали подошвы, и, наконец, натирали нарывы, оставляя обнаженное мясо на два дюйма или больше в центре подушечки. В этом состоянии они могли идти по песку, как обычно; но если случайно нога попадала на камешек, они спотыкались или шарахались, как будто ступали в костер, и долгий поход не мог сломить только самых бесстрашных. Поэтому мы ехали осторожно, выбирая наиболее мягкий путь, Ауда и я были впереди.

Пока мы шли, ветер приносил нам с пылью небольшие пушинки. Ауда сказал, что здесь были страусы. К нам прибежал человек с двумя крупными яйцами цвета слоновой кости. Мы расположились на завтрак, чтобы вкусить даров Бисайты, и стали искать топлива; но на двадцать миль был только один пучок травы. Бесплодная пустыня побеждала нас. Прошли вьючные верблюды, и мой взгляд упал на груз гремучего студня. Мы открыли пакет, осторожно укрывая его в огне под яйцом, закопанным в камнях, пока стряпню не объявили готовой. Насир и Несиб, крайне заинтересованные, спешились, чтобы поиздеваться над нами. Ауда вытащил свой кинжал с серебряной рукояткой и снес верхушку с первого яйца. Чумная вонь прошла по нашему отряду. Мы сбежали на чистое место, осторожно толкая перед собой второе горячее яйцо. Оно было свежим и твердым, как камень. Мы вычерпали его содержимое кинжалом на осколки камней, служившие нам блюдцами, и съели его по кусочкам, уговорив взять свою долю даже Насира, который за всю свою жизнь не опускался до того, чтобы есть яйца. Общий приговор гласил: грубо и жестко, но для Бисайты и это неплохо.

Заал видел сернобыка, догнал его и убил. Лучшие куски привязали к вьючным верблюдам до следующего привала, и наш поход продолжался. Затем жадные ховейтат увидели вдали еще больше таких животных и отправились за ними; те из глупости не убегали, а стояли и смотрели, пока люди не приблизятся, и бросались наутек слишком поздно. Белые сверкающие животы выдавали их, так как, в обманчивом мареве, они маячили нам издали при каждом их движении.

Глава XLIV

Я слишком устал и был не в настроении выходить на прямую дорогу даже ради всех редких животных мира; и я ехал за караваном, который моя верблюдица легко догоняла своей размашистой рысью. В хвосте шли пешком мои люди. Они боялись, что некоторые из их животных могут умереть еще до вечера, если ветер задует сильнее, и вели их в поводу, надеясь, что так их сохранят. Меня восхищал контраст между Мохаммедом, похотливым, неповоротливым крестьянином, и проворными аджейлями, Фарраджем и Даудом, танцующими босиком, с чистокровной тонкостью. Не было только Гасима: думали, что он среди ховейтат, потому что его угрюмость оскорбляла веселых солдат, и он держался главным образом с бедуинами, которые были ему ближе.

Позади никого не было, поэтому я поехал вперед, чтобы посмотреть, где его верблюд; и наконец нашел его, без седока, и вел его один из ховейтат. Седельные сумки были на нем, винтовка и пища тоже, но самого Гасима нигде не было; постепенно выяснилось, что несчастный отстал. Это было ужасно, потому что в миражной дымке караван нельзя было увидеть и за две мили, а следов на этой железной земле не оставалось: пешком Гасим не догнал бы нас никогда.

Все продолжали идти, думая, что он где-нибудь в нашей растянутой линии, но прошло много времени, было около полудня, и он должен был отстать на мили. Его навьюченный верблюд был доказательством, что его не бросили спящим на ночном привале. Аджейли предположили, что, возможно, он задремал в седле, упал оглушенным или расшибся; или, может быть, кто-то из отряда точил на него зуб. Как бы то ни было, они ничего не знали. Он был чужаком неприятного нрава, никому не было до него дела, и они не слишком беспокоились.

Правда; но правдой было и то, что Мохаммед, его земляк и приятель, который был рядом с ним в пути, ничего не знал о пустыне, верблюд его был изнурен, и он не мог вернуться.