— Я-то понял, потому как давно ничему не удивляюсь. Но не верю, старик, не верю.

— Мне? — поднял брови Лазо. — Ты мне не веришь?

— Не лично, не лично, старик, но как, скажем, Станиславский актеру. «Не может быть, потому что не может быть никогда». Чеховский ученый сосед не совсем идиот. Ядерный чемоданчик мог оказаться, где угодно, но не в метро. Скажешь, у Саддама Хуссейна — поверю, у Дудаева — тоже, даже у Япончика, но не на Площади революции. Прости, старик, и не надо темнить. Это розыгрыш?

— Прочитаешь — увидишь.

— Так, значит?

— Только так. Даешь анонс?

— Когда будет материал?

— К пятничному номеру. Мне нужна полоса.

— Заметано.

Глава третья

Дракон и дева

И отсвечивало зеленым стекло ее мертвых глаз, и мухи, присосавшиеся к страшной ране в правом боку, отливали зеленым золотом.

Тело обнаружил Владислав Леонидович Торба, ведущий научный сотрудник Института атомной энергетики. Вернее, его спаниель Лаки, суетливый, взбалмошный и добрый. Случилось это около дома на Университетском проспекте, в блаженные минуты утренней прогулки. Насчет блаженства, впрочем, вопрос спорный. Невзирая на раннюю пору, осатаневшее солнце уже успело выйти на режимную черту +31°С. Обычно в подобных случаях говорят, что «старики не упомнят». Да и где упомнить, если такая жара в конце мая была зарегистрирована лишь в начальный год правления Николая Второго. Никаких таких стариков, что перемахнули столетний рубеж, на Москве не осталось. Притом пекло, ознаменовавшее утро последнего царствования, никак нельзя сравнить с нынешним. Третью неделю крутился на одном месте испепеляющий антициклон, и даже метеослужба, способная на самое фантастическое вранье, не решалась предсказать скорый конец пытке.

Подлинявшее, словно меловой пылью припорошенное небо без единого облачка; обжигающий, как в съемочном павильоне, ослепительный свет и мертвый, ненасыщающий легкие воздух. Какая-такая прогулка? Какие-такие блаженные минуты? Суровая необходимость — ничего более.

Бедный Лаки, чье обостренное обоняние жестоко страдало от миазмов, источаемых отбросами в железных ящиках, потерянно слонялся между стволами тополей, облетавших прилипчатым пухом. Справив без всякого удовольствия непременную нужду, он не то что затрусил, а скорее пополз по размягченному асфальту, сметая лохматыми ушами пыль и тополиную вату.

Только на придорожных, прилегающих к университету аллеях, где тени гуще и трава посвежее, пес и его вечно занятый мудреными материями хозяин немного пришли в себя. Владислав Леонидович стянул влажную майку, украшенную пунцовым сердцем, что вопияло о любви к Багамским островам, где физик никогда не бывал, и, растопырив руки, подставил взмокшие подмышки слабому дуновению ветерка.

Как отстраненно, как торжественно цвели каштаны! Не замечая изрыгающих дым коробок, проносившихся с обеих сторон, не реагируя на возню двуногих тварей, что разметались теперь в наркотическом забытьи под сенью тронутых ржавчиной листьев. Невзирая на гарь, на свинец и на серу, травмированная природа реализовала свой таинственный генетический код. Все-таки лето — великий лакировщик действительности.

Бутылочные осколки и всяческий мусор нежно укрыли золотые россыпи одуванчиков, воробьи беззаботно чирикали в тощих кустах сирени и — редкая гостья! — одинокая бабочка-павлиний глаз прилепилась к клочку пластиковой обертки, обманутая яркостью нездешних цветов.

Казалось бы, жалкая полоска зелени, потемкинская деревня, фата-моргана! А все же не видно за вспыхивающей зеркальными зайчиками листвой глухих оград правительственных особняков и желтых стен факультетских строений. И парочки, которым жара не помеха, могут свободно, не в пример прежним временам, предаться радостям плоти.

Скромно потупясь, Торба старался не глядеть по сторонам. Найти более-менее уединенное место оказалось непросто, но он отыскал вполне пристойный уголок, где буйно произрастали дикие травы: сурепка, кипрей и чертополох.

Спущенный с поводка Лаки, припав носом к земле, рванулся в сторону и в мгновение ока пропал из виду. Облегченно вздохнув, Владислав Леонидович уселся под деревом, скинул туфли и вытянул ноги, довольно-таки волосатые и неприласканные загаром.

Не успел он кануть в сладкую дрему, как в уши ввинтился совершенно истерический взвизг, и, ломая ветки, на полянку выскочил перепуганный пес. Тоскливо скуля, бросился он к хозяину и, дрожа всем телом, распластался у него на коленях.

— Фу, черт!.. В чем дело?

Лаки, естественно, отозвался по-своему и, попытавшись лизнуть Торбу в щеку, оцарапал его широкими лапами.

— В чем дело, я спрашиваю? — повысил голос кандидат физико-математических наук и многозначительно пристегнул поводок. — Тебя кто-то укусил?

Лаки ответил укоризненным взглядом безраздельно преданных карих глаз. Задышливое повизгивание и эти темные зрачки, затаившие скорбь и смятение, — все свидетельствовало о том, что собака не на шутку перепугалась.

— Искать! — последовал не совсем адекватный ситуации приказ, ибо однажды найденное никак не нуждается в розыске.