Читаем Секрет рисовальщика полностью

Женщина протянула нам пару фотографий. Меня еще удивило, что несмотря на такой солидный возраст находились карточки в просто поразительно хорошем состоянии. На одной из них Григорий Митрохин стоял в толпе людей, принимавших участие в траурном шествии 27 января 1924 года. Над ними возвышались транспаранты, один из которых поражал своей откровенно абсурдной надписью. Содержание ее гласило: «Могила Ленина — Колыбель человечества!» Лицо Митрохина выражало такую нечеловеческую скорбь, что меня даже передернуло. На другой фотографии Григорий был запечатлен коленопреклоненным у какой-то странной деревянной конструкции, напоминающей деревенский нужник.

— Что это за сооружение? — спросил я у лейтенанта.

Синицын присмотрелся повнимательнее и пояснил мне:

— Это первый, временный Мавзолей В. И. Ленина. Он просуществовал вплоть до тридцатого года, когда его заменили на гранитно-мраморный.

— А откуда у него бюст, он, видимо, тоже не говорил, — заведомо зная ответ, все же попытал счастье Алексей.

— Нет, что вы, — сопровождая свои слова покачиванием головы, ответила Калима, — о бюсте у нас с ним разговора вообще никогда не заходило. Думаю, на эту тему у него было наложено табу. — Она ненадолго призадумалась и потом заключила: — И все же, мне кажется, кое-что о прежней жизни Григория вы можете узнать…

— Где? — не заставил себя ждать Синицын.

— Мне стало известно, что до приезда сюда Митрохин несколько лет работал в Барнауле. Возможно, в тамошних архивах, может быть даже в краеведческом музее, что-нибудь и сохранилось.

— Спасибо вам большое за эту подсказку, Калима! — обрадовался лейтенант. — И если позволите, то у меня к вам последний вопрос.

— Конечно.

— Что, по вашему, заставило Григория покончить жизнь самоубийством?

Минуты три женщина молчала. Лишь теребила бледными пальцами свой носовой платок. Потом подняла на нас глаза и тихо призналась:

— А знаете, я не верю, что Митрохин застрелился.

— Вот как!

— Помог ему кто-то…

— У вас есть какие-то соображения на этот счет…?

— Господи, да ничего у меня нет! Сердце мне подсказывает… Туда ведь меня к нему не пустили. Сказали, что раз мы с ним расписаны не были, то и не муж он мне вовсе. Потом его я уже только в гробу увидела. А года три назад… — она замерла, будто прислушиваясь.

— Да?! — напомнил ей Алексей.

Калима мотнула головой и продолжила:

— Три года назад у нашего местного милиционера сын женился.

— Это не у дяди ли Миши? — улыбнулся Синицын.

— Да, — удивилась говорящая, — а вы и его знаете?

— Нет, это я так… — стушевался лейтенант, — продолжайте, Калима!

— Меня тоже на свадьбу пригласили. Там я от Михаила одну странную историю услышала. Толком он мне ничего и сам объяснить не мог. Сказал лишь, что знает это от своего отца. А отец Михаила еще с двадцатых годов в нашем районе уполномоченным был. И он первым на месте происшествия… ну, когда Григорий… был. Вот. Они это дело афишировать не стали. Однако какое-то расследование все же проводилось. Так вот Михаил будто бы слышал, как его отец другому мужчине из райкома об отсутствии на пистолете Григория каких бы то ни было отпечатков пальцев поведал.

Сказав это, Калима снова прислушалась.

На следующий день, в пятницу, сразу после завтрака мы решили ехать в Барнаул. За едой Калима вела себя более чем странно. Она раз за разом посматривала на моего товарища. Словно порывалась что-то сказать. Мало того, в ее взгляде читался вопрос. Только вот правильно прочитать этот вопрос у меня никак не получалось. Женщина явно нервничала. Она то периодически натыкалась на стул, то что-нибудь роняла. И только уже убирая со стола Калима вдруг спросила:

— Ну и кому из вас сегодня не спалось?

Мы с Синицыным переглянулись. В том, что едва коснувшись головой подушки, я заснул как убитый, я мог бы поклясться даже на… Конституции. Я так же хорошо мог себе представить, что подобным образом провел ночь и Алексей. Тогда что же должен означать этот вопрос хозяйки дома?

— Что вы имеете в виду, Калима? — поинтересовался Синицын.

— Я хочу сказать, что прошлой ночью кто-то шарахался по дому. Даже пытался стянуть с меня одеяло. А когда я его окликнула, как будто пропал.

Лейтенант вопросительно посмотрел на меня. Я тут же побожился, что ни сном ни духом…

— Вы хоть его видели? — снова обратился к ней мой товарищ.

— Да нет же! — махнула рукой Калима. — Темно ж было!

Синицын вдруг подскочил как ошпаренный и куда-то умчался. Вернулся он несколько озадаченным. Что-то бормотал себе под нос и тер лоб.

— Что, — встретила его на пороге кухни Калима, — неужели это он был?

— Кто? — одновременно спросили я и лейтенант.

Только у меня это получилось на редкость спонтанно, а у Синицына так, словно он ожидал вопроса хозяйки.

— Где вы его закапывали? — указывая на сверток в руках лейтенанта Синицына, перешла в наступление Калима.

— Да не закапывал я его вовсе! — огрызнулся Алексей. И стал оправдываться: — В поленницу дров его засунул и ветошью какой-то заткнул. Откуда ж я знал…?

— А я разве не говорила, что закопать его нужно? Не говорила разве?