Читаем Secretum полностью

– Простая истина гласит, что молоко козы предназначено для козлят, а молоко коровы – для телят. И какой же отец или мать пожелают своему ребенку страдать от одышки, как теленок, или быть рогатым, как коза? А то даже и от того, и от другого сразу? Животный дух проникает в кровь маленького тела и уже до самой смерти не покидает его. Вот присмотритесь внимательнее к тем бедным созданиям, которых вскормили молоком коров: взгляд бессмысленный, голова большая, члены отечные, а кожа дряблая и бледная. А темперамент этих несчастных малышей? Они либо недоверчивые и молчаливые, как козы, либо всегда слишком миролюбивые и спокойные, как телята. И их надменные матери еще гордятся этим! Ведь родители могут делать все, что им вздумается, а отупевший и деградировавший ребенок им не мешает в этом. А с каким отвращением они смотрят на тех мамаш, которые кормят младенца грудью и весь день заняты своими полными жизни, бодрыми малышами.

Наконец Клоридия заметила нас.

– И в завершение хочу еще раз попросить вас избегать кормить молоком животных создание, которому Бог подарил душу человека! – настойчиво повторила она, собирая последние вещи. – До третьего года жизни ни один ребенок не должен получать и капли такого молока. Правда, оно очень вредит и после третьего года жизни. Поэтому все: отцы и матери, а также их сыновья и дочери – должны держаться подальше от животного молока, если хотят сохранить здоровье тела и ясность разума. Deo gratlas, мы готовы.

Она перекрестилась, как всегда делала после родов, и мы услышали ее последние наставления роженице. Тем временем мы с Атто уже украдкой прошмыгнули в конюшню, где стоял мул, который должен был отвезти нас двоих, уставших и разочарованных, назад, на виллу Спада.

Мы добрались уже до внутреннего двора, мирно дремлющего в утренней дымке, и как раз хотели заехать на конюшню, как услышали жуткий глухой звук. Он доносился слева, со стороны великолепной длинной колоннады, за которой следовала такая же винная, обрамленная живой изгородью аллея, ведущая в сад.

В этот момент мы увидели невероятного, колоссального четвероногого зверя, ростом в два человеческих роста и длиной с карету, черного как ночь и покрытого густой грязной шерстью Мне показалось, что я просто парализован от ужаса и почти загипнотизирован этим адским чудовищем. Я не смог отвести от него глаз, даже когда он перепрыгнул через изгородь аллеи и с невероятной быстротой побежал на нас, вновь издав тот угрожающий звериный рев, который мы слышали перед этим.

Наконец, нечеловеческим усилием собрав волю в кулак, я сорвался с места, забыв про Атто, и быстро забаррикадировался в конюшне.

Атто уже был там: в отличие он меня, он не был парализован страхом, не медлил и секунды и сразу же укрылся в безопасном месте.

– Чудовище… колосс… – еле выдавил я, задыхаясь, лицо мое исказилось страхом.

Мелани улыбнулся.

– Что вас так рассмешило? – сердито спросил я.

– А ты сейчас и сам все увидишь. Иди за мной.

Через несколько минут Атто сидел в начале колоннады, на тумбе одной из колонн, и преспокойно гладил колосса, так как это был совсем не колосс, а всего лишь приветливая маленькая собачка! Животное, спавшее в саду за галереей с колоннами, было разбужено моим появлением, на что сначала отреагировало характерным собачьим рычанием, а затем побежало к нам, чтобы отогнать незваных гостей. То, что я принял за чудовище невероятных размеров, в действительности оказалось небольшим существом, которое едва доходило мне до колен.

– Ты все понял? – спросил Мелани.

– Я думаю, да, синьор Атто.

И тем не менее все это до сих пор казалось невероятным. Колоннада, через которую пробежала собачка, была шедевром великого Борромини, которого семейство Спады часто нанимало для создания иллюзии расширения пространства и украшения дворца. Галерея с колоннами была построена таким образом, что умелой оптической перспективой так сбивала с толку созерцающего, что только тот, кто знал, в чем дело, мог понять происходящее. Чем ближе человек подходил к колоннаде, тем слабее становилось искажение: пара колонн по бокам была ниже, земля поднималась черно-белым шахматным полем и становилась уже, при этом рисунок уменьшался, копируя бесконечную перспективу, которую так любят использовать художники, изображая на своих полотнах улицы, города и храмы.