Читаем Сдаёшься? полностью

Кеша еще раз посмотрел на голубое море и белый пароход и пошел дальше. Возле посуды не было очереди. Весь год Кеша собирал по рублю, чтобы купить маме чулки со стрелкой. Вместо киселя с булкой он брал один кисель или одну булку. Но в один день, когда он уже накопил сто рублей и пошел покупать чулки, ему сказали, что у него теперь не сто, а десять рублей, если он переменит их в кассе. Кеша не поверил: считать он умел и знал, что у него сто рублей. Он пошел в другой магазин, и там ему сказали, что деньги его сильно уменьшились со вчерашнего дня, и сказали какое-то непонятное слово. Но Кеша опять не поверил и стал ждать, когда все станет по-старому. На завтрак мама давала ему новые два рубля, их Кеша все тратил, а старые не доставал. Теперь Кеша посмотрел на красивую синюю вазу, подумал, что, может, пришло то время, когда денег его станет столько, сколько было, достал из-под подкладки и показал продавщице свои сто рублей, спросив: «Хватит за вазу?» Продавщица посмотрела на его деньги и сказала: «Два месяца назад поменять надо было, тогда хватило бы». Кеша спрятал деньги обратно под подкладку и вышел на улицу. Зажгли фонари и разноцветные лампочки на елке перед входом. Во многих окнах горел свет. Снег перестал. Улица стала черной, фиолетовая грязь под ногами подмерзла, стало скользко. Елки в клетке с надписью «Елочный базар» занесло снегом; они заиндевели и были тоже будто наряженными. Очередь на такси стала еще длиннее. Три человека держали в руках елки, и очередь опять казалась как бы в негустом лесу. Кеша вспомнил про маму, сумку и разбойников и побежал к дому. Уже от угла он увидел, что в их окнах темно. Кеша вошел в подъезд. Он увидел свой портфель, прислоненный к стенке, на всякий случай постучал негромко в дверь, опять замяукала Мочалка. Конечно, можно подняться на второй этаж и зайти к Зинке, но Кеша представил себе, как ему откроет дверь Зинкина мама, как скажет сладким голосом: «Сними-ка ботиночки, детка», — и, стирая белой тряпкой следы Кешиных ботинок, будет грустно смотреть на его пальцы, торчащие из дырявых носков, потом проведет его через комнату, где под большой елкой накрыт стол с огромным пирогом посредине, к Зинке в комнату, крикнув: «Зина, к тебе гости!» Он войдет в отдельную собственную Зинкину комнату с кроватью, окруженной тоненькой сеткой и покрытой розовым одеялом, с обоями, на которых нарисованы всякие морды смешных птиц, котов и собак, где на люстре-тюльпане раскачивается зеленый паровоз с красными вагончиками, а в углу стоит Зинкина украшенная елка. А когда он будет уходить, Зинкина мама пойдет за ним, спросит сладким голосом: «Уже? Чего апельсинчиков не взял?» — и протянет ему самый маленький апельсин.

Нет, к Зинке Кеша не пойдет. Он стал опять думать о маме. Когда она росла в имении дедушки, она научилась игре на рояле и языкам. После революции она поступила в консерваторию к большому музыканту, папиному товарищу по лицею. Мама говорит, что перед войной она начала давать сольные концерты, у нее сохранилось даже несколько афиш; давала она и концерт в Москве, на который пришел дядя Боря: тогда Кеши еще не было на свете, и дядя Боря переписывался с мамой. После концерта дядя Боря пришел к маме за кулисы и сказал: «Недурственно! Право, недурственно; я думал, будет гораздо хуже». Перед войной мама уехала с концертной бригадой куда-то далеко и уже в Ленинград не возвратилась, потому что родился Кеша и вскоре началась война. Квартиру, где осталась одна бабушка, разворотило бомбой, и комнаты залило нечистой водой. Последний раз о рояле, который «погиб» во время бомбежки, о Бахе и своих концертах мама говорила у дяди Саши, куда они переехали с Кешей, когда от бабушки из-за ее болезни стало плохо пахнуть. У дяди Саши масла и булок было сколько хочешь. Кеша вспомнил, как он ходил вокруг стола, откусывал большие куски булки с маслом и приговаривал: «Вы это видели? — Проглатывал кусок и добавлял: — И больше никогда не увидите!» За этим занятием его однажды застала Берта Леонтьевна — дяди-Сашина мама. Она и раньше появлялась везде бесшумно, будто плавала по квартире.

— Надеюсь, мальчик, — поморщившись, сказала она, — ты больше не будешь ничего брать без спроса? Надеюсь, что ты будешь тихо себя вести и не будешь слишком шуметь? — Потом поджала губы и добавила: — Хотя вряд ли это возможно.