Читаем Счастливчик Лукас полностью

– Мне ваше преподобие не до смеха теперь. – заговорил герцог Альбрехт тихо и совершенно серьезно. – Может ли смеяться тот, кто в одночасье теряет все чем дорожил превыше всего и что берег, как некоторые берегут чистоту души. Нет, преподобный, если этот человек не потерял рассудок, то он не станет смеяться, а мой рассудок при мне, можешь мне поверить, инквизитор. Я ясно вижу боевые стяги кузена Ансельма у моих границ и поверь человеку, который много раз бывал на поле боя, что я готов скорее выть от бессилия, чем смеяться.

Так зловещ был его голос, что даже святой отец испугался и глаза преподобного расширились от ужаса. Впрочем, священник быстро овладел собой, да и герцог уже опомнился и вновь вернулся к прежней не то шутовской, не то заискивающей манере разговора.

– Ну Бекана так Бекана, лишь бы кормили там без скупости, да не донимали всяким книжным вздором. – проговорил герцог и глаза его плутовато сверкнули из-под приопущенных век.

– Я напишу отцу настоятелю, чтобы он не тратил на тебя ни книг, ни увещеваний, ибо ты уже давно утратил страх божий. Что же касаемо тяжелой кавалерии курфюрста Ансельма, то она может угрожать только герцогу Альбрехту, но не монаху. Вот о чем тебе теперь стоит помнить! – сказал инквизитор и голос его в этот момент возвысился, как если бы он был теперь в храме и с кафедры пугал бы прихожан адскими муками.

После чего преподобный слегка поклонился и прямой как корабельная мачта выплыл из полутемного рыцарского зала.

Глава четвертая

Как только звук его шагов перестал доносится до герцога, он махнул рукой в сторону портьеры, та тотчас же откинулась и из-за нее показалась фигура маленького невзрачного человека в черной, застегнутой на все пуговицы куртке, которую немцы называют вамс, а французы пурпуэн. Человек этот был лыс и невероятно худ, что при его малопочтенной привычке подслушивать было как нельзя кстати.

– Ты все слышал, Корбл?

Вошедший молча поклонился в ответ.

– Впрочем, – герцог усмехнулся. – Иногда мне кажется, что ты слышишь даже то, чего люди не говорят, а только думают, напрасно пытаясь сберечь свои мысли от тебя. Так скажи мне, о чем думал этот святоша?

– Он торопится и очень боится. – коротко ответил тот, кого назвали Корбл.

– Боится?! Ты не смеёшься ли надо мной? А может по привычке вашего воронового племени ты пророчишь мне гибель, ведь не зря же тебе дали такое имя? Чего боятся ему, если тяжелая конница Ансельма вот-вот войдет в мою столицу? За ним стоит его орден и святая инквизиция, которую как поговаривают побаивается даже епископ Рима.

– Рим, ваша светлость, далеко и пусть себе боится, чего ему угодно, а мы теперь здесь и нам боятся этого человека и святую инквизицию нет никакой выгоды.

– А солдат нашего кузена? Их нам стоит теперь бояться? – вскричал герцог в сильнейшем раздражении.

– Его всадники, если я не ошибаюсь, стоят в предместье…

– Ты никогда не ошибаешься Корбл. Ты как тот ворон, в честь которого тебя назвали, видишь далеко вокруг себя. А то чего ты не видишь, ты слышишь от своих соглядатаев. Нет, всадники моего кузена Ансельма все еще стоят у гнилого леса. Они не пересекли границ города, но непременно сделают это!

Герцог тяжело дышал и глаза его были полны ненависти, то ли к курфюрсту Ансельму, то ли к своему собеседнику, а то ли к самому всевышнему, который в очередной раз испытывал их светлость на прочность. Хотя уж создатель-то, наверное, точно знал, как эта прочность велика, и как неисчерпаем запас изворотливости у герцога Альбрехта, как велико его желание жить и властвовать. Впрочем, большинство современников сходились во мнении, что Бог давно отвернулся от их светлости и он сам и дела его уже давно проходят по другой епархии, а герцог Альбрехт, отвернувшись от Господа, нашел себе другого покровителя. Ну, да не мне судить о таких вещах, и я вовсе не желаю пересказывать тебе, мой драгоценный читатель, глупые сплетни.

– Не желаете ли вина, мой господин? Оно успокоит вас.

Корбл, как и положено внимательному слуге, заметил, как велико раздражение герцога, решил, что стоит чем-то загасить эту вспышку ярости и уже наливал пурпурной жидкости в тяжелый серебряный кубок.

– Не вина! – вскричал герцог. – Но расплавленного свинца. И не себе, а моему кузену и его прихвостню в сутане священника, да и тебе заодно, я герцог Албрехт, граф Хеннеберг, князь Священной Римской империи желаю влить сейчас в глотку! Влить и смотреть, как глазные яблоки будут с проклятиями вылезать из ваших глазниц.

Страшен был в этот момент их светлость герцог и любой из его врагов, увидь он эту вспышку ярости, горько бы раскаялся, что бросил вызов герцогу Альбрехту. Но никто, кроме его верного слуги, не мог видеть этого, а Корбл давно уже никого и ничего не боялся, ибо все что положено иметь человеку, кроме разве что самой жизни, он уже утратил, а жизнь его целиком зависела от герцога, как и сам герцог теперь зависел от Корбла.