Читаем Сара полностью

Раздавленного жука я задвинул ногой под молельный ящик.

Незадолго до появления бабушки Эрон прервал чтение. Я слышал только, как он пыхтит, изредка постанывая: слов почти не было, одни междометия. Он не отвечал на мой стук. Я уже собирался открыть дверь, но вдруг испугался, что он попадет в геенну огненную, а меня за этот проступок там же будут поджидать псы смердящие. Я стал читать за него, вдруг, словно по наитию, обнаружив место, на котором он оборвался. Эрон не откликался, только поскуливал.

Заслышав шаги с лестницы, я тут же схватил Библию и приложил ее к дверце собачьей будки, заклиная зло, таящееся там. Так поступали герои в фильмах о вампирах.

— Кто-то идет, — сообщил я шепотом, уже не уверенный, Эрон там в ящике — или же он превратился в собаку.

И тут в комнату вошла бабушка: я уткнулся лицом в книгу, делая вид, будто усердно читаю.

— Час прошел, — сообщила она с постной физиономией. И постучала по деревянной крышке.

— Марш в ванну. Много было ошибок, Джеремая? — спросила она, даже не поглядев в мою сторону. Склонившись, бабушка откинула щеколду: Эрон зашевелился, подавая признаки жизни. Дверца со скрипом отъехала в сторону. У меня замерло дыхание.

— Джеремая! — рявкнула она.

— Ни одной, он ни разу не ошибся, — поспешил я, вглядываясь в черное отверстие конуры.

— Твоя мать никогда не учила Библии. Она и тебя не довела до ума. — Бабушка нетерпеливо мотнула головой: из будки появилась сначала человеческая нога, затем рука. — Скорее, Аарон. — Она забарабанила по ящику.

Высунулась вторая нога и затем весь Эрон. Он сидел, ссутулившись, перед дверью.

— Тебя ждет задание, Эрон. — Она притопнула ногой.

Он протянул руку, и я поспешил помочь ему встать. Колени у мальчика тряслись: голые коленные чашечки были усеяны какими-то шариками.

— За мной. — Она развернулась и направилась вон из комнаты.

Эрон сделал несколько неверных младенческих шажков следом, щурясь от света. С ног его посыпались буро-зеленые катышки — и я понял, что это. Бабка выключила свет, и оба отправились за порог. На миг задержавшись в темноте, я со страхом уставился в жерло конуры. Протянув туда руку, я ощупал пол. Под рукой что-то зашевелилось, перекатываясь.

— Джеремая! — раздался снаружи властный бабушкин голос.

Я ринулся вон из подземелья и догнал их уже на лестнице. Эрон еле ковылял, напоминая разбитого параличом инвалида. Бабка погоняла его, досадливо щелкая языком. Спрятавшись за ним в тень, я тайно открыл ладонь, как только мы вышли к свету. С нее покатились маленькие круглые горошины, твердо застучав по ступеням. Словно шаги маленьких призраков-мучителей, убирающихся в подвал.

Эрон давал мне уроки Библии, и я был прилежным учеником. Настолько, что вскоре стал совершать продолжительные поездки в город и там заимел свой перекресток. Я расхаживал взад-вперед со стопкой брошюрок и раздавал их прохожим. День напролет вещал о геенне огненной и первородном грехе. Дети, проезжавшие мимо на великах и скейтбордах, плевались в меня. Взрослые откровенно посылали подальше или трепали по щечке и гладили по коротко остриженным волосам. Но я твердо собрался на небеса. Ведь зло и порок оставили меня в покое. Теперь, когда мимо проходила полиция, у меня уже не замирало сердце. Я чувствовал, как нечто новое живет во мне, ежедневно творя чудеса, заботясь и исцеляя. И стоило мне пасть, как верная рука деда немедленно подхватывала меня, прижимая к столешнице, кисло пахнущей лимонной мастикой, и я с замиранием ждал первого удара. Да, я рыдал, но я очищался. Я был с ним, дедом, и между нами не было никого постороннего — кроме ремня — то бишь исправительной розги.

Правду сказать, временами я даже напрашивался на экзекуцию, забывая уроки, «мадам» или «благодарю вас». Но это было вызвано моим рвением. Мне хотелось снова и снова чувствовать его жаркое мятное дыхание за спиной, слышать звон пряжки ремня, снимаемого с серебряного крючка в его кабинете, видеть, как он отирает лоб вышитым платком, аккуратно доставая его из кармана и всякий раз потом складывая. Я всегда благодарил его после экзекуции, как и остальные, но вносил особый смысл в эту признательность. Потом я всем рассказывал, что было совсем не больно. В мое сердце вселялось тепло. Временами мне нужно было нечто большее, чем одобрительный кивок, когда я знал из Библии больше остальных, когда помогал Джобу-Иову тереть меня щеткой так нещадно, что кожу потом саднило как будто ее с меня сдирали заживо, или когда закладывал в очередной раз Эрона, который не пользовался туалетной бумагой, чтобы не прикасаться к своему аппарату, когда ходил по-маленькому. Я ощущал, как любовь деда начинает испаряться. И тогда меня закладывал Эрон. Таким образом, он приближался к Богу, и я предоставлял ему возможность почувствовать силу, соединяясь с дедом, которому он меня «сдавал», сообщая о моих проступках. Но все, чего он достигал — благосклонный кивок все того же непроницаемо-каменного лица, однако я получал возможность попасть в его кабинет и насладиться его любовью.