Читаем Сапфировая скрижаль полностью

— Ваша реакция меня не удивляет. Вы спрашиваете себя, как это еврей Абен мог удостоить своей дружбы араба, сына ислама? Гоя, как вы говорите. Я прав?

Эзра попытался скрыть свое смущение.

— Чтобы не было недопонимания, знайте, что я не очень жалую евреев. Я не испытываю особой симпатии к вашему народу. В Абене Баруэле я любил человека.

Что ж, по крайней мере, с этим все ясно.

— И в этом вся разница между вами и мной. Я же любил в Абене и еврея.

— Еврея… обращенного? Или другого?

— Вы очень меня разочаровываете, ибн Сарраг. И подумать только, буквально только что вы ссылались на мудрость. Я забыл, что вы араб.

Тут настал черед шейха смутиться:

— Не поговорить ли нам о ваших познаниях? Поскольку, думается мне, раз Баруэль выбрал вас, то не только ради дружбы.

— Уж наверняка. Полагаю, познания, что он обнаружил у вас, есть и у меня. Наверняка вы способны прочесть на память все сто четырнадцать сур.

— А вы относитесь к тем редким экземплярам, которые могут похвастаться тем, что знают наизусть все пять книг, составляющих Тору.

Эзра довольствовался тем, что лишь слегка кивнул.

— Вернемся к Скрижали.

Самуэль собрался было ответить, как его прервали три быстрых удара в дверь.

— Войдите! — бросил ибн Сарраг.

Вошел молодой слуга лет двадцати пяти, с тонкими чертами лица и гордым станом, неся крошечный поднос с дымящимся стаканом.

— Ваш чай, господин.

— Не желаете ли? — предложил шейх Эзре.

— С удовольствием.

— Обслужи нашего гостя, Сулейман. Мне принесешь другой.

Слуга удалился, косясь на Самуэля.

— Раб? — поинтересовался Эзра.

— Раб или слуга, какая разница?

— Огромная. В одном из вариантов человек свободен.

— Дорогой мой, все зависит от того, что вкладывать в понятие свободы. Но давайте не будем начинать этот диспут. Мне кажется, есть более насущные проблемы. Сапфировая Скрижаль. Вы дали понять, что она может действительно существовать.

Эзра, прежде чем ответить, отпил глоток чая.

— Я в этом убежден.

— Если это так, то, я полагаю, вы отдаете себе отчет, что мы имеем дело с самым невероятным, самым чудесным приобретением за всю историю человечества? Бесценным сокровищем. Доказательством бытия Бога!

— Вы забыли добавить одну существенную деталь: это рано или поздно приведет к крушению всей политической и религиозной системы, которая правит Испанией с установления Инквизиции.

Ибн Сарраг нахмурился:

— Я не очень понимаю связь.

— Поймете однажды — если этот день настанет, — когда увидите содержание послания.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, но у меня такое впечатление, что вы уже предвидите это содержание. Это может быть, к примеру, стих, который утверждает главенство иудаизма над двумя другими религиями. Я угадал? — И добавил, слегка улыбнувшись: — А, по-моему, мы там увидим лишь руководство Аллаха.

— Не хочу вас обидеть, но Элохим или Адонаи мне кажется более вероятным.

— И по какой же причине, позвольте поинтересоваться? Термин «Аллах» вас, значит, шокирует?

— Нет, не шокирует. Но все же он, безусловно, связан с вашей религией. Если у вас есть дубликат письма Абена, то от вашего внимания не могло ускользнуть, что основным элементом этого события является тетраграмматон: йод, хе, вау, хе. Я не вижу, как этот текст может касаться ислама.

И снова появление молодого слуги прервало беседу. Обслужив хозяина, юноша покинул кабинет, опять бросив любопытный взгляд на раввина.

— Мне думается, вы несколько чрезмерно напыщенны, — продолжил ибн Сарраг. — Ключевым моментом письма Абена действительно является тетраграмматон, но в остальном это не так. Я имею в виду план.

Шейх взял лежащий на бюро листок и указал на котомку, которую Эзра положил на колени.

— Полагаю, все в ней?

— Увы, нет, поскольку другой частью обладаете вы.

— Вы хотите сказать, мы с вами в равном положении? Тогда я предлагаю сравнить первый Чертог. Вы увидите, что ошибаетесь, отбрасывая ислам.

— Отлично.

Эзра начал медленно читать:

Он замолчал.

— Полагаю, у вас есть продолжение? Ибн Сарраг кивнул:

— Повторите, пожалуйста?

— Спящие И Ракима. Этот термин вам наверняка ни о чем не говорит?

Эзра вынужден был признаться, что нет.