В зале со скудным освещением, куда пришли Минэко и Сансиро, одну из стен занимали последние работы художника Фуками. Почти одни акварели, как и говорил Харагути. Особенно понравились Сансиро тона акварелей, сдержанные, но богатые контрастами, довольно однообразные, настолько бледные, что хотелось выставить их на солнце, чтобы немного оживить. Зато чувствовалось, что кисть художника ни на секунду не отрывалась от холста, словно написанного одним дыханием, что художник чужд условностей в живописи. Люди у него были как бы вытянуты в длину, с маленькими головами и очень напоминали молотильный цеп. Была и в этом зале картина с изображением Венеции.

– Опять Венеция, – сказала Минэко.

– Да, – отозвался Сансиро и тут же спросил: – Что вы мне давеча сказали?

– Когда?

‒ Когда я разглядывал Венецию в том зале. Я не расслышал.

Девушка ничего не ответила, лишь улыбнулась, сверкнув ослепительно белыми зубами.

– Если ничего важного, можете не говорить.

– Нет, ничего важного.

Сансиро как-то странно смотрел на Минэко. Был уже пятый час, и в зале стало сумрачно, тем более что погода стояла пасмурная. Посетители почти все разошлись, и Минэко с Сансиро были одни в зале. Девушка подошла к Сансиро.

– Видите ли… Нономия-сан…

– Что Нономия-сан?

– Надеюсь, вы понимаете.

Сансиро словно захлестнуло волной, грудь стеснило, и он спросил:

– Вы посмеялись над Нономией-сан?

– Посмеялась? – с самым невинным видом произнесла Минэко. Сансиро сразу сник, потеряв всякую охоту продолжать разговор, и медленно пошел вперед. Минэко последовала за ним. – Я и над вами не собиралась смеяться, – сказала она. Сансиро остановился и смерил девушку взглядом:

– Ладно.

– Что же я сделала плохого?

– Я и говорю, что все хорошо.

Девушка отвернулась. В дверях они коснулись друг друга плечами, и Сансиро почему-то вспомнил женщину, с которой ехал в поезде. Это мимолетное прикосновение отозвалось в нем сладкой болью.

– Все хорошо? Вы правду говорите? – тихо спросила Минэко. Навстречу им шли несколько посетителей.

– Как бы то ни было, давайте уйдем отсюда, – сказал Сансиро. На улице шел дождь. – Вы сейчас в Сэйёкэн?

Минэко молчала, стоя под дождем посреди широкой, поросшей травой площадки перед музеем. Оглядевшись, Минэко указала рукой на рощицу напротив.

– Пойдемте туда, переждем дождь.

Похоже было, что дождь и в самом деле скоро прекратится. Они укрылись под большой криптомерией. Дерево слабо защищало от дождя. Но, промокшие и озябшие, они продолжали стоять.

– Огава-сан… – проговорила девушка. Сансиро, созерцавший все время небо, сдвинув брови, повернулся к Минэко. – Вы обиделись?

– Оставим этот разговор.

– Однако… – Минэко приблизилась к нему. – Мне захотелось так поступить, сама не знаю почему, но я не собиралась оскорблять Нономию-сан.

Девушка как-то по-особенному смотрела на Сансиро, и глаза ее, казалось, говорили: «Разве не для вас я это сделала?»

– Прошу вас, оставим это, – повторил Сансиро.

Дождь усилился. Сухим оставался лишь совсем крохотный кусочек пространства. И Сансиро с Минэко стояли так близко, что почти касались друг друга.

– Пожалуйста, расходуйте те деньги, – услыхал Сансиро сквозь шум дождя.

– Возьму в долг. Столько, сколько нужно.

– Все расходуйте, пожалуйста!

<p>9</p>

Сансиро в конце концов сдался на уговоры Ёдзиро и, облачившись в черное шелковое хаори[51], отправился на обед в Сэйёкэн. Это хаори, писала мать, сшила О-Мицу-сан, а ткань соткала ее мать, выкрасила в черный цвет и украсила белыми гербами. Сансиро тут же его примерил, но оно ему не понравилось, и он сунул его в шкаф. Ёдзиро сказал, что это грешно, и пригрозил отобрать хаори и носить, если Сансиро будет упорствовать. Сансиро и тут уступил. Надел, и оказалось совсем неплохо.

И вот Сансиро в своем черном шелковом хаори вместе с Ёдзиро стоял в вестибюле Сэйёкэна. Ёдзиро объяснил, что именно так надо встречать людей уважаемых. Сансиро этого не знал, к тому же самого себя тоже считал человеком уважаемым. Но уж если ему действительно положено встречать гостей, то, во всяком случае, не в этом хаори из грубого домотканого шелка. Лучше бы он надел форму. Приглашенные между тем постепенно собирались. Каждого, кто входил, Ёдзиро останавливал и перебрасывался с ним несколькими словами, будто со старым знакомым. Сдав служителю шляпы и пальто, гости направлялись в слабоосвещенный коридор несколько в стороне от широкой лестницы, и тогда Ёдзиро подробно объяснял Сансиро, кто такой и что собой представляет тот или иной приглашенный. Так что теперь Сансиро знал в лицо многих именитых людей.

Гости почти все собрались. Среди тридцати приглашенных были Хирота и Нономия. Нономия, хотя и занимался естественными науками, очень любил живопись и литературу, поэтому, по словам Ёдзиро, Харагути и притащил его сюда. Харагути, разумеется, пришел первым, хлопотал, распоряжался, расточал улыбки, теребил свою французскую бородку, словом, занят был до чрезвычайности.