Читаем Санькя полностью

Саше даже показалось, что он угадал ее мысли. Мать думала: «Он не сделает ничего худого, он не может…»

А он может. И хочет.

— У тебя гости, — сказала она, улыбаясь. И улыбалась уже без испуга и скрытой неприязни, как раньше, встречая «союзников» дома, — а легко. Наверное, передумала много и поняла, что изменить уже ничего не сможет. Да и ребята были хорошие на вид, и Матвей, и Рогов. Поздоровались очень приветливо.

— Мам, мы бы поели что-нибудь, — сказал Саша.

— Пельмени будете?

— Будем-будем.

Пельменей мама положила штук по тридцать каждому, и еще небольшое ведерко салата заготовила, и сыра нарезала щедро.

Искоса посматривая, расставила тарелки и вышла.

Матвей рассказывал забавные истории о «союзниках». Откуда-то недавно нагрянул Веня, невесть где пропадавший. В ту же ночь поучаствовал в ночной «атаке» на латвийское посольство — когда стены этого здания забросали бутылками с краской, выведя на фасаде черную надпись: «За наших стариков — уши отрежем!»

Веню гоняла милиция по дворам, но так и не поймала — он умудрился зарыться в мусорном контейнере. Веня утверждал потом, что в контейнере были только большие целлофановые мешки и никаких осклизлых объедков, но ему не поверили. Самое интересное, что у милиции мелькнула мысль — может, он здесь, в помойке, потыкали немного резиновыми палками, но рыться побрезговали.

Зато вчера Веня попался сам: как написали в желтых газетах, «эсэсовец» совершил нападение на Санта-Клауса.

Дело в том, что в Москве в нескольких местах второпях расставили снежные изваяния Санта-Клауса. И одно из них Веня, находившийся в состоянии алкогольного опьянения, разбил лопатой — из ненависти к буржуазному, по его мнению, празднику «Новый год» и к его обильно бородатому вестнику.

В Питере пацаны-«союзники» насадили прямо на шпиль здания администрации чучело президента, что, собственно, и послужило поводом для вызова Матвея в Кремль, а в Рязани вывели на митинг стадо баранов, голов в тринадцать, с табличками, на которых значилось название главной президентской партии. Баранов пытались изъять как вещественное доказательство, но «союзники» отдали только таблички…

Саша искренне смеялся умелым рассказам Матвея, но в то же время затылком, что ли, или позвонком каким-то чувствовал легкий ноющий холодок — от того, что он пообещал сделать и что сделает обязательно.

Отвлекся, когда вдруг понял, что мама сделала в своей комнате телевизор потише — ее явно интересовало, что они здесь так смеются.

Когда провожал ребят, они «вписались» в пустую квартиру одного из местных «союзников», а на другое утро уезжали дальше, по Руси, — мама вышла в прихожую. Попрощалась с Матвеем и Лешей, внимательно вглядываясь в их лица.

— Ну, что, мам? — спросил Саша нарочито бодро, закрыв дверь. Глянул в зеркало, ощерился, так и не привыкнув пока к своему новому зубу.

Она покачала головой и ничего не ответила.

Саша, влекомый чем-то, прошел за ней на кухню — пацаны сами помыли за собой тарелки, и матери пришлось лишь смахнуть крошки со стола да чайник включить.

— Саш, может что-то случиться? — спросила она, с ударением на последнем слове.

И вопрос ее касался не того, чему они смеялись только что на кухне, а чего-то иного, матерью смутно понимаемого.

— Ну что, мам, может случиться? Ну, явятся как-нибудь товарищи в форме, будут тут рыться в моих вещах. Просто для профилактики.

— Стыдно ведь, Саш.

— За нас стыдно? — удивился Саша. — Стыдно за них. Придут взрослые мужики с пистолетами на боку. Будут газеты ворошить мои, в столе лазить. За них стыдно, за них.

— Ну что мне до них…

— А до кого тебе «что»?

— До тебя.

— Мама, ну они же твари, ты же сама это видишь. Все они.

— Я вижу.

— Их надо наказывать!

— Надо.

— Они делают омерзительные вещи изо дня в день.

— Сынок, одно дело, когда дурные поступки совершают они. А другое дело — когда их будешь совершать ты.

Саша хотел было ответить, что не собирается совершать дурных поступков, но осекся, махнул рукой и быстро вышел.

Пока шел до своей комнаты, повторял бездумно: «Ничего не хочу знать, ничего не хочу знать».

Упал на кровать. Вспомнил Негу, Негатива. Лицо его, всегда суровое, с внимательными глазами. И Позика вспомнил.

«Ненавижу…» — сказал, хотел еще при этом ударить рукой по стене, но не стал. И так было ясно, что — ненавидит и — не передумает.

— Верочка тебе какая-то звонит, — сказала мать, заглядывая в комнату к Саше.

С недавнего времени она ходила с ним, вернее — за ним — тонкая, несимпатичная, но молодая, с острыми лопатками, белыми ножками прямыми… Саша все вспоминал, как она потянулась за ним сквозь кордон, а ее оттолкнули мужики в армяках…

У нее в сарае Саша решил сделать схрон флагов и транспарантов — раньше все это у Неги хранилось, но его взбешенная мать выкинула на улицу партийную атрибутику. Хорошо еще, Позик все подобрал. Таскаючи красные стяги и длинные древки в сарайчик, Саша свыкся с Верой.

— Чего, Вер? — спросил, взяв трубку телефона.

— Можно, я приду?

— Приходи.

* * *