Читаем Санькя полностью

Саша обернулся в салон: мать почти испуганно озиралась.

— Отсюда-то далеко? — снова спросил водитель, когда проезжали еще одну деревню. Только в селении ему удалось переключиться на третью и немного поддать газку.

— Еще одна деревня, а следующая наша будет, — совершенно честно ответил Саша, умолчав, что от «следующей» до «нашей» — двадцать километров по лесу.

— Дороги-то, слава Богу, санями немного укатаны, — поделился водитель открытием, — они на санях ездят до сих пор. Лошадь, выходит, есть. Я лошадей не видел уже лет тридцать… А еще говорят: плохо живем! — сказал водитель и криво улыбнулся.

«Тебя бы, суку, поселить здесь вместе с лошадью…» — подумал Саша. Они проехали еще одну деревню — здесь им впервые за последние два часа встретился человек, дедуля в тулупе. Он смотрел вслед автобусу удивленно. Даже махнул рукой, когда автобус проехал, — куда, мол, дурни: там некуда.

— Лес, — сказал водитель спустя полчаса, увидев, куда уходит дорога. Будто глазам не поверил.

— Лес, — ответил Саша.

— Нам в лес, что ли? — сказал водитель, уже раздражаясь.

— Нам по дороге, — ответил Саша. Водитель покачал головой, скривившись. Саша сжал скулы.

Автобус ревел. Вокруг стояли отяжелевшие под снегом деревья, иногда с потревоженных веток падал снег. По дороге действительно кто-то ездил на санях. Ну, может быть, еще на тракторе, недели две назад. С продуктами, пенсией — в деревню…

Но автобусу такой путь был, наверное, не под силу. Тем более что дорога становилась все хуже — на санях, верно, ездили за дровами — и далеко в лес не забирались.

Спустя минуты четыре водитель не выдержал и стал ругаться. Саша сидел равнодушно, понимая, что может убить этого мужика. Разве что мать не хотелось огорчать.

— Кто нас вытягивать будет отсюда? Вы подумали? — водитель рвал рычаги, брал там, где можно, с разгона, и где нельзя тоже. Водить он умел, конечно. — Совсем, что ли, ошалели от горя, блядь…

— Ладно, рули, хватит орать уже… — сказал Саша устало.

— Я без тебя знаю, что делать. Понял? Сейчас высажу вас и… — здесь их тряхануло, автобус ухнул передними колесами в яму и заглох.

Впереди лежал плотной снег. О том, что и дальше под снегом — дорога, можно было догадаться только по одному признаку: на этой петляющей меж елей и бурелома узкой полосе не росло деревьев.

Водитель выпрыгнул на улицу, оставив открытой дверь. Прошел немного вперед по дороге, сразу увяз чуть не по колено, выругался и влез обратно. Завел мотор, включил заднюю скорость. Взвыло, загрохотало, завизжало под колесами.

Они выехали. Водитель поставил на нейтралку, достал сигарету и сказал:

— Я дальше не поеду.

— Ну и хер с тобой, — сказал Саша.

Он вылез, заметил, что снег перестал. Постоял секунду, тупо глядя в лес. Обернулся резко, открыл дверь в салон.

— Вылезай, мам, он дальше не поедет.

— Как же? Сынок… — сказала мать. — Куда мы? А отца?

— Дотащим, тут недалеко.

— Как же, недалеко…

— Дотащим, я сказал.

Сзади к Саше подошел водитель, заглянул через плечо в салон.

— Ну что, в город едем? Я дальше не поеду.

— Мы заплатим, — сказала мать, глядя на водителя почти в ужасе. — Куда же мы с гробом?

— Я говорю, поехали в город. А денег мне не надо. За новый автобус вы мне не заплатите. И ночевать в лесу с вашим покойником я не буду. Ясно? В город едете?

— Что же мы отца катать туда-сюда будем… — сказала мать.

— Ну, все тогда…

Водитель с лязгом открыл задние дверцы салона — разгружайтесь, мол. И ушел в кабину. Снова закурил там, ругаясь.

Мать заплакала.

— Что ты ревешь? — едва не закричал Саша. — Самое страшное уже случилось! Что теперь рыдать? Волки нас съедят, что ли? Дотащим, никуда не денемся.

— Вы же не донесете вдвоем! — в плаче выкрикнула мать.

— Я тебе говорю: дотащим! Волоком дотащим. Тут недалеко, — еще раз повторил Саша, скорей для Безлетова, — сам он знал, что до деревни еще километров семнадцать.

Саша со скрежетом придвинул гроб к концу салона.

— И у нас еда здесь на поминки… — жалилась мать.

— Возьми, что донесешь, остальное вон оставь этому…

Саша спрыгнул вниз.

— Давайте, я ноги на себя приму… — сказал он уже в остервенении. — А потом… как-нибудь…

— Стул бы, — сказал Безлетов. — Чтобы верх гроба поставить. Мы не удержим.

— Давайте, нет стула, — торопил Саша.

Он потянул гроб на себя, с каждым мгновеньем ему становилось все тяжелее, он отступал назад, по снегу, чувствуя непомерную тяжесть и саднящую боль в мышцах рук.

— Быстрей же! — выдавил он.

Безлетов спрыгнул, и мать неловко спустилась, некрасиво, по-бабьи.

Они взялись за верх гроба, вытаскивая его, но мать не выдержала и, охнув, уронила свой край. Саша и Безлетов тоже, естественно, не удержали. Гроб упал набок.

Незабитая крышка вскрылась, отец, уже ледяной, едва не выпал в снег. Гроб был тесным — это помогло тому, что покойный удержался во гробе. Но в то малое мгновенье, когда гроб стоял на боку, картина была страшна — мертвый профиль отца, выпавшая в снег иконка с груди, недвижимые, белые руки, открывшиеся под покрывалом…

Саша и Безлетов быстро поставили гроб ровно и накрыли крышкой.

Мать стояла ошарашенная.