Читаем Санаторий полностью

Понимая, что литература мечты должна опираться на все достижения научного прогнозирования и социологического предвидения — обоснованного и не очень обоснованного, — Иван Антонович и сам, вслед за критиками, пытается проследить возможное влияние на него утопистов. Он ищет произведения, с которыми мог бы сопоставить свою “Туманность…” и с которыми не может не полемизировать. Вот что отмечает писатель в двух письмах Дмитревскому:

Из классических утопистов мне наиболее приятен Фурье /он наиболее трезв в суждениях/. На “Андромеду” они могли повлиять лишь отдаленно, потому что теперь это — почти религиозные мечты о праведном человечестве, и мы понимаем, насколько сложнее общественное развитие нашей планеты. Ближе всего к “Андромеде” Уэллсовские “Люди как боги” (Men like goods) — вещь в свое время так же недооцененная нашими философами, как позднее кибернетика.

Романа Бреммера “В туманности Андромеды” я не читал — не мог достать, его нет в СССР, равно как и другой книги об Андромеде: Larg. E.C. Dawn in Andromeda, London, 1956 /“Рассвет в Андромеде”/.

Первый роман, насколько помню, — на спиритической основе. Третья известная мне вещь (есть у меня) это роман Мерака: “Темная Андромеда (A.C.Merak, Dark Andromeda, London, 1954) — чудовищный, типично американский, межгалактический пошлый и вульгарный шпионаж. Есть еще небольшая повесть “Пленены в Андромеде” (Mapooned in Andromeda), не помню автора, тоже пустяковина космических заговоров, необычайных чудовищ и очаровательных астронавток.

Как видите, ни одна из этих книг не могла быть отправной точкой для моей “Андромеды” потому ли, что я не читал, или потому, что чепуха”.

…важнейшая ошибка в разделе об утопиях — это отсутствие Чернышевского. Как ни навязло в зубах многое о Чернышевском, но тут, пожалуй, надо сказать, что все утописты, и Фурье в том числе, говорили об утопиях, как о прекрасной сказке, хотя и зовущей умы, но бесконечно далекой от реальности. А Чернышевский первым заговорил о прекрасном будущем, как о настоящей реальности, достижимой в соединенных усилиях людей”.

Письма Ефремова позволяют заглянуть в его творческую лабораторию. Он охотно рассказывает друзьям о замыслах, умеет обосновать выбор героев и описываемой исторической эпохи, объяснить причудливый ход мысли. Интуицию и воображение он рассматривает и использует как точнейший инструмент. В предисловии к первому Собранию сочинений, увидевшему свет после его смерти, он пишет: “Удалось подчас проявить загадочную для моих коллег интуицию в решении вопросов разного калибра. Та же интуиция помогла и в моих рассказах… Кроме полета воображения и интуиции, координат для заглядывания в будущее нет”.

Вот пример самоанализа Ефремова: