— Не в этом дело, — сказал Памфилий. — Факты! Факты одних трогают, других нет. Человек потерял состояние — факт? А вас это не трогает. У вас нет состояния, и вы не теряли денег. А поэзия в принципе стремится трогать всех. Разве только в фактах дело и только в трогательности? Вон король Лир — король? А он нас трогает. А герой производственной пьесы не трогает. Выходит, надо писать про королей? Чушь! А может быть, все дело в том, что у Лира больше несчастий, чем у производственника? Опять чушь. Можно придумать такую страшенную судьбу производственника, что несчастья Лира покажутся детскими. И даже не придумать, а взять из жизни. Будут они вас трогать? Даже больше, чем история Лира. Будет это произведение искусства равное трагедии «Король Лир»? Что-то не видно пока. Почему? Может, не хватает пустяка — Шекспира? Может быть, дело не в том, насколько велики несчастья или факты счастья, а в том, что поэзия трогает чем-то другим, опираясь на факты счастья и несчастья. И для нее факты счастья и несчастья — только средство общения, только общий для всех людей и известный им материал, на базе которого легче говорить о чем-то совсем другом?

— Ну-ну, — жадно сказал Ржановский. — Ну-ну…

— Иначе любой юрист мог бы стать Шекспиром. Слава богу, у него фактов несчастья полным-полно. Он только с ними и имеет дело.

— Валяйте! — сказал Ржановский. — Прошу прощения.

— Вон в музыке… Нет ни фактов счастья, ни фактов несчастья. А трогает нас музыка?

— До слез! — сказала Анюта.

Ржановский вдруг разозлился.

— Недаром кто-то сказал: «Всякое искусство тяготеет к музыке».

— Слышите, Гоша, мне надоел ваш ликбез! Если у вас есть идея — высказывайте. Какого черта?! Прошу прощения… Никогда не можете ответить прямо.

— Вам уже становится интересно, — сказал Костя да Винчи.

— Помолчите вы, путаник, — сказал Ржановский. — Болтаете о творчестве, а сами потеряли проницательность, спорите с тупицами, с Митей спорите.

— А вдруг поэзия — это способ мышления будущего человечества? А лирика — это предчувствие такого будущего. Поэтому так часто она печальна, кстати… — сказал Памфилий.

— Дальше! — сказал Ржановский.

— Ух ты! — сказала Анюта.

— Или вы не верите в биологическую эволюцию? — спросил Памфилий. — И поэты тоскуют, сами не зная почему, и, когда поют, готовят этот качественный скачок, вызывают его! Не допускаете ли вы, что иногда происходит такое?

— Ух ты! — сказала Анюта.

Ржановский повеселел.

— Молчи, мартышка, — сказал он Анюте. — Ну что ж… это известным образом будоражит воображение. Люблю завиральные идеи. Становится трюизмом говорить, что теория верная, если она достаточно безумная… Если принять эту версию то поэзия — это способ глубинной раскачки организма для подготовки возможности мутационных изменений в его потомках. Я не могу исключить такой возможности.

Ржановский встал.

— Ну что ж, — сказал он. — Меня лично устраивает, что в этой концепции роль науки не понижается, а повышается. Но это дело будущего.

— А живопись — дело настоящего, — сказал Костя да Винчи. — Только с чем ее кушают, понятия не имею. Это я вам говорю как профессионал.

И тут он предложил Ржановскому коньяку и банан. Но Ржановский отказался. Ибо он был хозяином своих больших лет, и больших задач, и больших забот.

Я подошел к столу.

— Ну, начнем, — сказал Костя, разливая коньяк. — Ржановский велел тебе напиться.

— Не хочу, — сказал я. — К дьяволу!

— Катя не любит пьющих, — сказал Памфилий.

— Ага.

— Мы догадываемся. Ешь бананы, вегетарьянец, — говорит Памфилий.

Он лущит банан и делает из него пальму.

Я беру банан.

— Дать тебе галстук? — спрашивает Костя. — Покажи своей школе, что ты уже большой.

— Отстань.

Я вешаю на мольберт банановую шкуру.

— Выпей рюмку, чудак, — говорит Костя. — «Арарат». На Ржановского разорились.

— Слушай, отпустим его, — говорит Памфилий. — Человек в школу опаздывает. Катя ему тройку по поведению выведет.

— Пойду, ребята, — говорю я. — Не сердитесь.

Ночь.

Я мчался и бормотал: «Случайность есть проявление и дополнение необходимости… Случайность есть проявление и дополнение необходимости».

Прибежал на старое место, а ее нет, конечно.

Пошел позвонить по автомату, а ее нет.

«Случайность — проявление и дополнение необходимости».

И еще целый каскад случайностей, которые все дальше и дальше уводили меня от Кати. Я становился фаталистом. Я уже не говорил «необходимость», а бормотал знакомое с детства бабье словечко — судьба. И когда я случайно вернулся во двор на Благушу, я увидел ее на скамейке у гаражей — там, где я сидел утром и пытался ее рисовать.

Навстречу мне делает движение не замеченный сразу женский силуэт.

— Катя? — тихо спрашиваю я.

— Я думала, вы не придете, — говорит она.

Я беру ее за руку.

<p>Глава 8</p><p>Победа под Ватерлоо</p>

— Я не заслужил, чтобы вы меня дожидались, — говорю я фальшивым голосом.

Мы бредем по ночной Благуше.

— Я не вас дожидалась, — говорит она.

Потом она меня оглядывает с ног до головы.