Читаем Самая длинная ночь полностью

А р к а д и й. Неправда! Не всего четырнадцать, а уже четырнадцать. И тебе не всего десять, а уже десять. Дело не в годах, а в убеждениях. Если есть у человека убеждения, он и в десять взрослый, а нет — так он и в сорок еще дитя.

Н а т а ш а. Ну скажи, скажи: какие у тебя убеждения?

А р к а д и й. «Мы наш, мы новый мир построим»!

Н а т а ш а. Все ты врешь. Это не убеждения, это песня. Нет у тебя убеждений. Ты еще этим летом в пиратов играл, корытом командовал: «Полный вперед! Полный вперед!» А потом — бултых в воду. Я сама видела.

А р к а д и й. Ну что же, что играл? Игра убеждениям не помеха. Зато в остальное время я патрульную службу нес, меткой стрельбе учился, в укоме работал.

Н а т а ш а. Что ты улыбаешься, Аркаша? Что ты все время улыбаешься? Тебе весело?

А р к а д и й. Время идет веселое, отчаянное идет время, пташка-Наташка, оттого и весело. Если не отдашь сапог, я сейчас прямо так, в одном уйду. Вот ей-богу, уйду. (Берет мешок, идет к двери.)

Н а т а ш а. Я закричу. Громко закричу. Разбужу маму.

А р к а д и й. Это будет очень глупый поступок с твоей стороны. Я все равно убегу в Красную Армию. Не сегодня, так завтра или через неделю, а тебя всю жизнь буду презирать как неверного человека, труса и предателя. И папочке обо всем расскажу. Он тоже будет тебя крепко презирать. А так, когда мы победим мировую буржуазию, я вернусь в Арзамас красным командиром на сером в яблоках коне, посажу тебя на седло впереди себя и повезу по улицам на зависть всем арзамасским девчонкам. И каждому встречному буду говорить: «Это моя сестра Наташа — верный человек, на нее можно положиться в трудную минуту». (Незаметно отбирает у Наташи сапог, надевает.) А сейчас ты ляжешь спать и до утра ни слова не скажешь маме. Утром она найдет письмо и сама все узнает. Наш эшелон будет уже далеко, за Ардатовом. Не плачь, Наташка, прощай! (Забирает мешок, уходит.)

Н а т а ш а (ей хочется закричать громко, во весь голос, но она крепится и только повторяет шепотом). Мама… Мама… Мама…

Темнота.

Шаг атакующих…

Барабан…

Громче! Громче!

Ударили выстрелы. Покатилось грозное «Ура-а-а!».

Бой.

1941 год. Август. Деревня Андреевичи. Бывшая помещичья усадьба. Комната во втором этаже — та же, что в первом воспоминании. Сваленные грудой парты. Разбросанные в беспорядке вещи. До прихода немцев здесь была школа, потом жили немецкие солдаты. За окнами треск выстрелов, разрывы гранат — в деревне идет бой. Вбегают  Г а й д а р  и  П у л е м е т ч и к. Гимнастерка на Гайдаре грязная, разорванная, лицо в пороховой гари, на шее немецкий автомат. На спине он тащит пулемет «максим». В руках у Пулеметчика коробки с лентами.

П у л е м е т ч и к (пытается взять у Гайдара пулемет). Давайте помогу!

Г а й д а р. Пусти! Я сам! (Тащит пулемет к окну, устанавливает на подоконнике.) Ленту!

Пулеметчик заправляет ленту в «максим».

(Стреляет. В перерыве между короткими очередями поет.)

Очередь.

Очередь.

Очередь.

П у л е м е т ч и к (указывая в окно). Вон там, за кустами, возле хаты…

Г а й д а р. Считай! Сколько?

П у л е м е т ч и к. Человек десять…

Г а й д а р (стреляет). Теперь считай!

П у л е м е т ч и к. Двое бегут…

Г а й д а р (стреляет). Теперь!

П у л е м е т ч и к. Да вы кто? Пулеметчик?

Г а й д а р. Я писатель. Говорят тебе — писатель.

П у л е м е т ч и к. Брешете! Вы пулеметчик. Мамочки, какой пулеметчик!

Г а й д а р (стреляет. В перерыве между очередями поет).

Очередь.

Очередь.

Пулемет умолк.

Патроны давай.

П у л е м е т ч и к (шарит по коробкам). А, черт! Все… Сейчас! (Убегает.)