Читаем Сальватор полностью

Камилл осыпал поцелуями шею, плечи жены, и хлеставшая из раны кровь делала их гладкими и блестящими, словно мрамор.

— Прощай! — тихо выдохнула креолка, и Камилл с трудом разобрал, что она сказала.

Сделав над собой невероятное усилие, она совершенно отчетливо прибавила:

— Будь ты проклят!

Госпожа де Розан была мертва. Веки ее сомкнулись, будто лепестки цветка с наступлением ночи.

— Долорес, любимая! — вскричал молодой человек, которого эта внезапная, неожиданная, мгновенная, наконец, мужественная кончина наполнила одновременно ужасом и восхищением. — Долорес, я люблю тебя! Я только тебя люблю, Долорес! Долорес!

Он забыл о Сюзанне, а та сидела на краю постели и холодно наблюдала за этой ужасной сценой; внезапно мадемуазель де Вальженез напомнила о себе кощунственным хохотом, и Камилл обернулся в ее сторону.

— Приказываю тебе молчать! — крикнул он. — Слышишь? Приказываю!

Сюзанна пожала плечами, промолвив:

— Ах, Камилл, до чего ты жалок!

— О Сюзанна, Сюзанна… — отозвался он. — Правду мне говорили! Какое же ты, должно быть, ничтожное создание, если можешь смеяться над еще кровоточащим трупом!

— Ну, допустим, что так, — равнодушно сказала Сюзанна. — А ты хочешь, чтобы я помолилась за упокой ее души?

— Ты же видела, что здесь произошло, — ужаснулся он ее жестокосердию. — Неужели у тебя нет ни жалости, ни угрызений совести?

— Тебе очень хочется, чтобы я пожалела твою любимую Долорес? — спросила Сюзанна. — Ну, так и быть: мне ее жалко. Доволен?

— Сюзанна! Ты негодяйка! — вскричал Камилл. — Отнесись с уважением хотя бы к телу той, которую мы убили.

— Ах, уже мы убили? — произнесла Сюзанна с презрительной жалостью.

— Несчастное дитя! — прошептал американец, целуя покойную в уже остывший лоб. — Бедная девочка! Я вырвал тебя из родной семьи, отнял у матери, сестер, кормилицы, родины и позволил тебе покончить с жизнью у меня на глазах, здесь, где некому тебя пожалеть, о тебе помолиться, тебя оплакать. И все-таки я тебя люблю, ты была последним цветком моей юности, самым нежным, свежим, душистым! На моем челе, отягощенном преступными мыслями, будто грозовыми облаками, ты была словно венец возрождения; рядом с тобой я становился лучше; живя подле тебя, я мог исправиться. О Долорес, Долорес!

И вот легкомысленный, холодный, бесчувственный креол, каким мы видели его в начале этой книги, когда он казался беззаботным, эгоистичным, смешливым, вдруг разразился слезами, когда увидел бездыханное тело жены.

Он поднял голову жены и, целуя ее в любовном порыве, словно живую, воскликнул:

— О Долорес! Долорес! До чего ты хороша!

Невозможно передать, какое выражение презрения, бешенства, ненависти было написано в эту минуту на лице Сюзанны. Она побагровела; ее глаза налились кровью и засверкали. Не находя слов, чтобы выразить неожиданное впечатление от этой сцены, она смогла только выговорить:

— Должно быть, мне все это снится!

— Это я жил как во сне, в роковом сне, в тот день, когда впервые увидел тебя! — яростно кричал Камилл, обернувшись к ней. — Это я жил как во сне в тот день, когда решил, что люблю тебя. Да, я так думал… Разве достойна любви та, чьи губы раскрываются для поцелуев в доме, где течет кровь ее брата? В тот день, Сюзанна, каким бы бесчувственным и пропащим я ни был, я содрогнулся всем телом. Все во мне восставало, когда я говорил тебе: «люблю», потому что сердце подсказывало мне: «Лжешь: ты ее не любишь!»

— Камилл! Камилл! Ты конечно же бредишь, — сказала мадемуазель де Вальженез. — Возможно, ты меня разлюбил, однако я люблю тебя по-прежнему. Но если не любовь, — продолжала она, указывая на труп г-жи де Розан, — то смерть, не менее сильная, чем любовь, свяжет нас навсегда.

— Нет! Нет! Нет! — содрогнувшись, воскликнул Камилл.

Сюзанна одним прыжком преодолела разделявшее их с Камиллом расстояние и обвила его руками.

— Я люблю тебя! — с обожанием глядя на него, страстно прошептала она.

— Пусти, пусти меня! — пытаясь освободиться, воскликнул Камилл.

Но Сюзанна тесно прижималась к нему, висла у него на шее, притягивала к себе и, словно змея, душила в объятиях.

— Перестань, говорят тебе! — вскричал Камилл, оттолкнув ее так, что она опрокинулась бы навзничь, если бы не налетела на угол камина, благодаря чему удержалась на ногах.

— Ах, так! — помрачнела она.

Окинув любовника презрительным взглядом и смертельно побледнев, она прибавила:

— Я больше не прошу, я так хочу, я приказываю!

Она протянула в его сторону руку и властно проговорила:

— Скоро рассвет, Камилл. Закрой этот чемодан и следуй за мной!

— Никогда! — возразил американец. — Никогда!

— Хорошо, я уйду одна, — решительно продолжала Сюзанна. — Но, выходя из гостиницы, я всем скажу, что ты убил жену.

Камилл в ужасе вскрикнул.

— Я скажу это и в суде, и перед эшафотом!

— Ты не сделаешь этого, Сюзанна! — испугался Камилл.

— Так же верно, как то, что я любила тебя пять минут назад и ненавижу теперь, — хладнокровно призналась мадемуазель де Вальженез, — я это сделаю, и немедленно.

Девушка с угрожающим видом направилась к двери.

— Ты отсюда не выйдешь! — крикнул Камилл, схватил ее за руку и снова подвел к камину.