Таков был основной мотив той мрачной симфонии.

Прогулка этих возмутителей спокойствия продолжалась около часу.

Но если в ответ на их патриотическое требование не горевшие до тех пор лампионы были зажжены, то другие, загоревшиеся раньше этих, погасли, так как запас масла в них истощился. Однако «лампионщиков» это отнюдь не устраивало.

Отряд подстрекателей увидел тонувший в темноте дом и, дико воя, потребовал от обитателей дома немедленно зажечь свет.

Крики сводились к определенным лозунгам. У каждой эпохи политических волнений они свои. Приведем те, что раздавались в 1827 году:

— Долой иезуитов!

— Долой святош!

— Долой чиновников!

— Долой сторонников Виллеля!

Ни один из квартиросъемщиков не подавал признаков жизни. Это молчание вывело подстрекателей из себя.

— Даже не отвечают! — вскричал один из них.

— Это оскорбление народа! — заметил другой.

— Патриотов оскорбляют! — крикнул третий.

— Смерть иезуитам! — взвыл четвертый.

— Смерть! Смерть! — фальцетом подхватили мальчишки.

И, словно этот крик был сигналом, все бунтовщики выхватили кто из карманов куртки, кто из карманов блузы, кто из карманов фартука камни всех форм и размеров и забросали ими окна безмолвного дома.

Через несколько минут там не осталось ни одного целого стекла.

Дом был, так сказать, пробит насквозь под хохот большинства присутствовавших, которые видели в происходившем лишь справедливое наказание для тех, кого называли в те времена дурными французами.

Мятеж начался.

Захватили дом; он оказался пустым.

В нем проводилась внутренняя отделка, потому он и был необитаем.

Настоящие мятежники вняли бы разуму: в отсутствие квартиросъемщиков невозможно осветить окна; но наши бунтовщики, или, вернее, бунтовщики г-на Жакаля, оказались, бесспорно, наивнее или наглее обычных мятежников. Увидев, что в доме нет ни мебели, ни людей, они так дико закричали, что оставшиеся на улице их товарищи взвыли:

— Месть! Наших братьев режут!

Читатели не хуже нас знают, что никто никого не резал.

Но это был предлог или, скорее, сигнал к захвату населенных домов, лампионы которых имели несчастье погаснуть.

К великой радости толпы лампионы зажглись снова.

В это время на улице Сен-Дени показались повозки: одни направлялись на рынок Убиенных Младенцев, другие возвращались с него.

Возчики совершенно справедливо удивились, когда увидели на этой обычно тихой улице в такой час огромную толпу людей — кричавших, певших, вопивших, рассыпавших во все стороны петарды.

Лошади, по-видимому, удивились еще больше возчиков. Нельзя сказать, что крики толпы пугают лошадей; но что удивляло, раздражало, останавливало четвероногих тварей, так это запах, вспышки и шум петард и ракет.

Лошадь зеленщика отнюдь не похожа на боевого коня или на стремительного скакуна Беллоны, как сказал бы аббат Делиль. Лошади зеленщиков остановились; их протяжное ржание слилось с криками толпы в бессвязный, нестройный концерт.

Возчики изо всех сил заработали кнутами, но, вместо того чтобы ехать вперед, лошади попятились назад.

— Они пойдут! — рычали одни.

— Не пойдут! — возражали другие.

— А я вам говорю, что пойдут, — закричал какой-то мальчишка, подсунув под хвост передней лошади петарду.

Лошадь взбрыкнула, заржала и рванула назад.

В толпе раздался гомерический хохот.

— Вы загромождаете общественную дорогу! — басом рявкнул Жибасье.

— Да это же господин Прюдом! — крикнул мальчишка.

Анри Монье только что создал ставший с тех пор весьма популярным этот тип французского буржуа.

— Вы мешаете проявлению всенародной радости! — прокричал Карманьоль, эхом вторя Жибасье.

— Во имя Бога Всемогущего, — забормотал Овсюг, которого сделала набожным связь с женщиной, сдававшей внаем стулья в церкви святого Сульпиция, — не противьтесь воле Провидения!

— Тысяча чертей! — проревел возчик, к которому были обращены эти слова. — Вы же видите, что я не могу проехать вперед. Лошадь не идет!

— Так подайте назад, брат мой, — предложил набожный Овсюг.

— Да не могу я двинуться ни назад, ни вперед! — вскричал возчик. — Вы же видите, что улица запружена народом.

— Тогда слезайте и распрягайте! — приказал Карманьоль.

— Да черт вас побери! — взвыл возчик. — Зачем же распрягать? От этого телега не поедет.

— Хватит болтать! — крикнул Жибасье-Прюдом басом, от которого мороз пробирал по коже.

Мигнув полдюжине типов, казалось только и ждавших его знака, он бросился на неприветливого возчика и без особого труда свалил его наземь, а товарищи Жибасье распрягли лошадь с проворством профессионалов.

Другие бунтовщики последовали их примеру.

К чему нужны примеры, если им никто не будет следовать?

Итак, у этого примера нашлись последователи. Возчиков ссадили, лошадей распрягли.

Через десять минут уже была готова баррикада.

Это была первая настоящая баррикада со знаменитого дня 12 мая 1588 года.

Мы все знаем, что она оказалась не последней.

III

ГЛАВА, В КОТОРОЙ МЯТЕЖ ИДЕТ СВОИМ ЧЕРЕДОМ

Когда улица была перегорожена, движение остановилось.