Читаем Сальватор полностью

— Англичане из Уэльса — всего-навсего колония из Нижней Бретани, эмигрировавшая из Франции лет восемьсот-девятьсот тому назад и сохранившая в целости и сохранности родной язык. Вот как получилось, что валлийцы говорят на бретонском наречии, а бретонцы — на гэльском.

— Вот что значит образование! — заметил Парижанин. — Эрбель, в один прекрасный день ты станешь адмиралом.

Тем временем Питкерна связали и заткнули ему рот.

— А теперь, — принял решение Пьер Эрбель, — надо согреться, обсушиться и посмотреть, нет ли на этом благословенном шлюпе чего-нибудь пожевать, а на рассвете выйдем из гавани.

— Почему не сейчас? — поинтересовался Парижанин.

— Потому, Парижанин, что из гавани можно выйти только после того, как адмиральское судно откроет ворота пушечным выстрелом.

— Это верно, — хором подтвердили беглецы.

Один из четырех товарищей остался часовым на бушприте, а трое других пошли разводить в каюте огонь.

К несчастью, одежду, намокшую в соленой воде, было не так-то просто просушить. Беглецы обшарили шлюп и нашли рубашки, штаны и матросские блузы, принадлежавшие друзьям Питкерна. Беглецы переоделись как могли, как вдруг с бушприта донеслось:

— Эй, там, внизу! Все наверх!

В одно мгновение все трое очутились на палубе.

Часовой поднял тревогу не без причины: к шлюпу приближались три или четыре огня, и постепенно из темноты показались лодки с солдатами.

Лодки прочесывали гавань.

— Ну, визита не миновать! — предупредил Пьер Эрбель. — Надо взять дерзостью. Спрячьте нашего друга Питкерна.

— Сбросить его в воду? — предложил один из беглецов.

— Да нет, просто спрячьте его получше.

— Слушай, Пьер, — заметил Парижанин, — ну а если засунуть его в подвесную койку, накрыть сверху одеялом по самые глаза — никто и не заметит кляпа, а мы скажем, что это больной. Так для нас же лучше: больные одетыми не ложатся, одному из нас достанутся нагретые штаны, куртка и блуза.

Предложение всем понравилось.

— А сейчас, — продолжал Пьер Эрбель. — пусть те, что говорят на нижнебретонском наречии, постоят со мной на палубе, а остальные составят компанию Питкерну; я все беру на себя.

Когда Эрбель говорил: «Я все беру на себя» — все знали, что на него можно положиться. Парижанин и его напарник пошли вниз с Питкерном, а Эрбель и двое бретонцев стали ждать солдат.

Ждать пришлось недолго.

Одна из лодок взяла курс на шлюп.

Пьер Эрбель вскарабкался на релинг, чтобы его было лучше видно.

— Эй, на шлюпе! — крикнул командир.

— Есть на шлюпе! — отозвался Пьер Эрбель на нижнебретонском наречии.

— Эх, да здесь валлийцы! — заметил капитан, обращаясь к своим солдатам. — Из вас кто-нибудь говорит на языке этих дикарей?

— Я, господин офицер, — откликнулся один из солдат. — Я родом из Кармартена.

— Тогда спрашивай ты.

— Эй, на шлюпе! — крикнул солдат по-гэльски.

— Есть на шлюпе! — повторил Эрбель.

— Кто вы?

— «Прекрасная Софи» из Пембрука.

— Откуда идете?

— Из Амстердама.

— Что везете?

— Треску.

— Вы не видели пятерых французских пленников, сбежавших с понтонов?

— Нет, но если мы их встретим, они могут быть спокойны.

— Что вы с ними сделаете?

— Обойдемся с ними так, как они того заслуживают.

— Что они говорят? — спросил капитан.

Солдат перевел разговор.

— Хорошо! — кивнул офицер. — Смерть французам, да здравствует король Георг!

— Ура! — грянули трое бретонцев.

Лодка отчалила.

— Счастливого пути! — крикнул Пьер Эрбель. — Теперь вот что, — продолжал он. — Через полчаса рассветет; давайте снимемся с якоря и приготовимся к отплытию.

Пятеро наших беглецов провели час в томительном ожидании, наконец на востоке небо стало сереть — это называется английской зарей.

Почти в то же время яркая вспышка, предшествовавшая пушечному выстрелу, пронесшемуся над волнами и докатившемуся до берегов, блеснула на борту величавого трехпалубного корабля, который, подобно движущейся крепости, охранял вход в гавань.

Для шлюпа это был сигнал к отплытию.

Он не стал ждать повторного разрешения.

Беглецы подняли английский флаг и на расстоянии пистолетного выстрела прошли мимо адмиральского судна.

Стоя на релинге, Эрбель замахал шляпой и крикнул что было сил:

— Ура королю Георгу!

Стол на борту шлюпа изысканностью не отличался, однако по сравнению с тем, как пленников кормили на борту их понтона, даже самая простая еда казалась им настоящим пиршеством.

Отдадим беглецам справедливость: в каждой их трапезе непременным участником был и незадачливый Питкерн. Когда опасность для беглецов миновала, их пленник тоже получил послабление: ему вынули кляп изо рта и развязали руки, а Пьер Эрбель прочел ему, как прежде — своим товарищам, курс кимрской истории. Питкерн все понял, однако это показалось ему малоутешительным; он дал себе слово впредь остерегаться всех, кто заговорит с ним на гэльском языке.