Читаем Салихат полностью

– Так, теперь слушай. Расимы-апа нет дома, Агабаджи совсем дурная, толку от нее никакого. Загид поехал за врачом, вернется не раньше, чем через час. Осталась только ты. О том, что сейчас увидишь, не смей ни расспрашивать меня, ни рассказывать кому-то, поняла? Вообще никому, даже Агабаджи.

Я киваю, и мне становится еще страшнее.

– Хорошо. Знаешь ту пустую комнату – возле двери на задний двор? Принеси туда много теплой воды и полотенца. Только быстро, слышишь, да?

– Все сделаю. Но… что же такое случилось, Джамалутдин?

Я в ужасе смотрю на мужа, он колеблется – говорить или нет.

– Не задавай вопросов, сама увидишь. Ну, поторопись!

Бегу в мужскую комнату для омовений, дрожащими руками набираю в таз теплой воды (теперь, благодаря водопроводу, все стало куда проще, раньше пришлось бы кипятить на кухне бак), хватаю стопку наглаженных полотенец и, стараясь не расплескать воду, спешу мимо жилых комнат в хозяйственные помещения. Одна комната в самом конце дома пустует – там держат мешки с овощами, прежде чем спускать их в подпол на зимнее хранение. Последний раз я была в той комнате пару месяцев назад, мыла грязные полы после того, как мешки унесли. Сейчас дверь туда приоткрыта, я вхожу и сразу останавливаюсь, чтобы глаза привыкли к полутьме. Воздух в комнате спертый, пахнет пылью и джутовыми мешками, через окно без занавески виден все тот же нескончаемый дождь.

– Иди сюда, – слышу я голос Джамалутдина из дальнего угла, где тускло светит фонарь, положенный на пол. – Давай скорей воду.

Осторожно ступаю по скрипучим доскам, таз в моих руках дрожит, вода плещется о стенки. Джамалутдин сидит на корточках перед странной грудой тряпья и перебирает ее. Внезапно тряпье издает стон. От неожиданности я шарахаюсь в сторону, немного воды выплескивается из таза.

Переждав секунду, заставляю себя идти дальше. То, что я приняла за тряпье, оказывается человеком. Это бородатый мужчина с задранным кверху бледным лицом. Его глаза закрыты, ноги раскинуты, одна рука неловко загнута за спину, будто мужчина подложил ее, чтобы не так жестко было лежать на голых досках, а другая, правая, широко отведена в сторону. Мужчина снова стонет, и от этого мурашки ползут по спине.

– Ближе, – велит Джамалутдин и отодвигается в сторону, давая мне место.

Я опускаюсь на корточки, ставлю перед собой таз и рядом кладу полотенца. Теперь я вижу то, чего не могла увидеть, пока Джамалутдин не подвинулся. Мужчина ранен. Грязная белая рубаха разорвана от ворота до самого низа и открывает впалую волосатую грудь, которая тяжело поднимается и опадает, и каждый раз при этом из глубокой раны в правом боку вытекает кровь. На полу большая темная лужа, и рубашка тоже вся в крови.

Кто принес к нам раненого и откуда? Это те вопросы, которые Джамалутдин запретил задавать.

Мне становится дурно от вида и запаха крови и от стонов мужчины, поэтому я закусываю губу и начинаю дышать глубоко, чтобы избавиться от приступа тошноты. Странно, но едва я поняла, зачем Джамалутдин меня сюда позвал, весь мой страх тут же прошел. Я не задумываюсь, что может означать появление этого мужчины в нашем доме и чем оно может обернуться для Джамалутдина и остальных, я просто знаю, что должна хорошо сделать работу, которую муж мне поручил.

Джамалутдин ничего не говорит, я и сама знаю, что от меня требуется. Подползаю ближе, беру из стопки первое полотенце, опускаю в таз и, отжав, осторожно прикладываю к ране. Мужчина дергается от боли и открывает глаза. Он смотрит на меня и пытается подняться, но Джамалутдин кладет руку ему на плечо и заставляет лечь обратно:

– Спокойно, спокойно, Абдулбари. Это моя жена.

Полотенце сразу становится красным. Я откладываю его в сторону и беру другое, потом третье. Кровь не останавливается. Мужчина уже не стонет, мне кажется, он потерял сознание. Я беспомощно оборачиваюсь к Джамалутдину, который стоит у окна и глядит во двор, но отсюда не видно ворот, наверное, он просто больше не может смотреть на раненого и ему хочется уйти туда, в ночь, подальше от всего этого.

– Не могу кровь остановить, – говорю я. – Он умрет, да?

Джамалутдин возвращается и внимательно смотрит.

– Неси простыню.

Я опрометью кидаюсь в чулан, где хранится постельное белье, хватаю первое, что под руку попадается, и бегу обратно. Джамалутдин крепко прижимает к ране последнее чистое полотенце и держит так, пока я обматываю простыню вокруг живота мужчины. Подтыкаю оставшиеся свободными концы, и, откинувшись назад, перевожу дух. Мои руки в крови, и платье тоже. Вода в тазу потемнела. Мне надо помыться и глотнуть свежего воздуху, но я не могу сдвинуться с места – сижу и смотрю на Джамалутдина. Его горящий немигающий взгляд удерживает меня в сознании.

– Скоро Загид привезет врача, – говорит он. – Совсем немного надо подождать.

– Можно мне теперь уйти? – прошу я без всякой надежды.

Но Джамалутдин неожиданно кивает:

– Иди. Если еще понадобишься, я позову. Но, думаю, теперь он сможет дотянуть до приезда врача.