Читаем Саджо и ее бобры полностью

Скоро Чикени очутился в поезде, который помчал его с грохотом и ревом. Когда поезд тронулся, бобренок забыл закрыть уши, что бобры обычно делают при неприятных звуках или во время плавания, чтобы в уши не попала вода. Оглушенный и испуганный невероятным шумом, Чикени в своем неистовом стремлении вырваться на свободу бросился вниз головой в поилочку, видно приняв ее за нырялку, и перевернул ее. К довершению всех бед теперь его начала мучить жажда. И есть было нечего. Его выхватили из дома так быстро и неожиданно, что Саджо не успела положить в ящик хоть кусочек хлебца, которого хватило бы ему на несколько дней пути, а никто другой так и не позаботился о его еде. И вот, измученный голодом, жаждой, тоской, испуганный до полусмерти, Чикени снова принялся грызть ящик, чтобы вырваться на волю. И если бы он не сломал о гвоздь один из острых резцов, то, наверно, добился бы своего, но теперь было слишком больно работать зубами.

Вся подстилка — ее и было-то немного — загрязнилась, и, когда поезд мчался, бобренка швыряло из стороны в сторону; он налетал на твердые стенки ящика, и все тельце его ныло от ушибов. Чикени пробовал удержаться посередине своей темницы, подальше от твердых стен, но у него ничего не получалось.

Один раз проводник сжалился над зверьком и поделился с ним завтраком — бросил ему корочку хлеба. Бобренок уцепился лапками за его руку, и этот человек решил, что Чикени — опасный зверь; он не знал, что бобренок просил помощи. После этого никто больше не подходил к ящику, поилочка по-прежнему оставалась без воды, никто не кормил Чикени, никто ни разу не переменил ему сбившуюся, грязную подстилку.

Бобренок продолжал жалобно скулить, и все звал и звал своих маленьких друзей, которые теперь не могли услышать его жалобный детский голос. Он просил их прийти и освободить его от большого несчастья, которое обрушилось на него. Грохот колес заглушал его слабый голосок, и никто, никто не обращал на него никакого внимания.

Много раз поезд останавливался и снова, рванувшись с места, мчался дальше, швыряя бобренка от одной стенки к другой в его тесной темнице. Даже когда поезд сделал последнюю остановку, мучительное путешествие не кончилось — тряска на грузовике была еще сильнее, чем в поезде. Только потом наступил покой.

Кто-то с треском и скрипом открыл ящик, чья-то большая, сильная рука бережно подняла бобренка за хвост, другая перевернула Чикени головой кверху, палец погладил одну из усталых горячих лапок, а тихий голос промолвил какие-то ласковые слова — и бобренку стало легче.

Это был Элек — смотритель и сторож, который ухаживал за зверятами в зоологическом саду, куда направили Чикени. Он очень хорошо знал свое дело. Увидев, в каких ужасных условиях пришлось ехать зверьку и какой он был грязный и жалкий (это чистюля Чикени!), Элек раздраженно сказал агенту по перевозке:

— Ни воды, ни корма! Нос как в огне, потрескался хвост, переломаны зубы! Разве так перевозят бобров? Это просто безжалостно! Ну ничего, малыш, мы тебя приведем в порядок, — добавил он, ласково взглянув на бобренка.

Смотритель уже все заранее приготовил для приема маленького гостя, так как его появление не было неожиданностью: контору зоологического сада уведомили о его прибытии.

Скоро Чикени доставили в его новое жилище. Оно было построено из чего-то твердого, похожего на камень, только камень гораздо приветливее. Со всех сторон возвышалась железная решетка.

И в этой тюрьме, сооруженной из железа и цемента, Чикени — зверек, который не совершил никакого преступления, — должен был просидеть до конца своих дней. Ласковый, нежный бобренок теперь считался диким и, должно быть, опасным зверем.

Здесь было особенно тесно после привольного озера, на берегу которого бобренок прожил большую часть своей коротенькой жизни. Но Чикени пока не жаловался — он почуял воду и забыл обо всем. Он увидел перед собой глубокий прозрачный пруд, не очень большой, но в нем была вода. Бобренок бросился туда и, плавая на поверхности, стал жадно пить.

Живительная влага освежила его тело, облегчила боль в лапках и хвосте. Отмокли и комья грязи, прилипшие к шерстке, пока он плавал взад и вперед. После трехдневного мучительного пути — грохота, голода, грязи — это купание показалось бобренку верхом блаженства. Он думал, что это нырялка. Там, где-то внизу,— выход, через него он, конечно, попадет в родное озеро и на берегу встретится со своими товарищами по играм. Чилеви прибежит навстречу и будет кататься от радости на своей пушистой спинке, а Саджо возьмет его, Чикени, на руки, прижмет к себе и будет шептать что-то на ушко, щекочу маленькое смешное местечко под подбородком. И тогда все тяжелые дни будут забыты.